Александр Бендин: Реформы графа М.Н. Муравьева как цивилизационный поворот в истории белорусского народа

Кто всю ответственность, весь труд и бремя
Взял на себя в отчаянной борьбе —
И бедное, замученное племя,
Воздвигнув к жизни, вынес на себе?

Кто, избранный для всех крамол мишенью,
Стал и стоит, спокоен, невредим,
Назло врагам, их лжи и озлобленью,
Назло, увы, и пошлостям родным.

Ф. И. Тютчев

Как изучать управленческую практику графа Муравьева?

Личность и деятельность Виленского генерал-губернатора М.Н. Муравьева в последнее время вызывает все больший исследовательский интерес у отечественных и зарубежных историков. Ученые рассматривают различные аспекты жизни и деятельности этого выдающегося российского реформатора, который прославился своим решительным подавлением польского восстания и глубокими, системными преобразованиями в Северо-Западном крае Российской империи в 1863-1865 гг[1].

Всего лишь два года Михаил Николаевич Муравьев управлял обширным Северо-Западным краем, но это короткое правление превратило регионального администратора обширной империи в политика национального масштаба, навсегда вошедшего в историю России, Литвы и Белоруссии. М.Н. Муравьева благословлял митрополит Московский Филарет (Дроздов), а поэт Ф. И. Тютчев посвятил ему замечательные стихи.  Его как «истинно русского государственного деятеля» глубоко почитало местное православное духовенство и митрополит Литовский Иосиф Семашко, а император Александр II называл графа Муравьева «гениальным человеком». Виленский генерал-губернатор был объектом поклонения белорусских крестьян, которые видели в нем «заступника», подлинного освободителя от экономического гнета польских панов. Крестьяне с любовью называли его «батька Муравьев», строили церкви и часовни в честь небесного покровителя М.Н. Муравьева, архистратига Михаила[2].

Но он же являлся средоточием ненависти политических врагов Российской империи – польских националистов, русских революционеров и либералов. На него ополчились герценовский «Колокол», сановные либералы и «космополиты», но для российского общества, славянофилов и М.Н. Каткова виленский генерал-губернатор стал живым символом русского патриотизма и жертвенного служения Отечеству[3].

По степени почитания и ненависти из российских реформаторов второй половины XIX — начала XX вв. М. Н. Муравьева можно сравнить только с П.А. Столыпиным. Оба вызывали у своих политических врагов страх, злобу и смертельную ненависть. Достаточно вспомнить созданный белорусскими националистами и российскими либералами зловещий образ «Муравьева-вешателя» или оскорбительный кадетский ярлык – «столыпинский галстук», бомбы и пули террористов, направленные в строителя «Великой России». Оба были ревностными служителями закона, имперскими государственниками и защитниками интересов русского (белорусы и малороссы) населения Северо-Западного края. Оба удостоились величественных памятников, созданных на народные пожертвования. Памятник графу М.Н. Муравьеву был торжественно открыт в Вильно в 1898 г., премьер-министру П.А. Столыпину в Киеве в 1913 г. Нельзя не вспомнить и Музей графа М.Н. Муравьева, который начал свою работу в Вильно в 1901 г.

Схожа их посмертная судьба после падения Российской империи. События Первой мировой войны и российской революции уничтожили зримую память об этих выдающихся деятелях российской, а теперь уже национальной белорусской и литовской истории. Личности и деяния великих реформаторов, регионального и всероссийского, одного, усмирившего локальный польский мятеж, другого – российскую революцию, подверглась огульному шельмованию и жесткой идеологической критике в советской историографии, в учебниках для средней и высшей школы и в публицистике.

Только после краха советского государства впервые за много десятилетий появилась возможность научного исследования исторического наследия, оставленного нам этими выдающимися политическими деятелями Российской империи. В этот период начинает формироваться новая, стремящаяся к научной объективности российская историография, посвященная изучению личности и политической деятельности П.А. Столыпина. Под влиянием книг А.И. Солженицына и политических обстоятельств последних лет, произошли значительные перемены в историческом сознании власти и российского общества. В результате, как и сто лет назад, на народные деньги вновь сооружены памятники великому сыну России в Саратове и Москве. Стопятидесятилетие со дня рождения П.А. Столыпина в 2012 году было торжественно отмечено на высшем официальном уровне.

Однако в современной Белоруссии, на территории которой благотворные результаты реформаторской деятельности виленского генерал-губернатора проявились наиболее зримо, и официальные власти, и большая часть историков по-прежнему навязывают обществу негативную мифологию о «русификаторе» и «вешателе» Муравьеве.

В этой связи можно с уверенностью констатировать, что новая «национальная» историография, пришедшая на смену советской, так и не вышла за пределы примитивных идеологических интерпретаций событий, происходивших в Северо-Западном крае в 1863-1865 гг.[4] Если говорить о содержаний этих интерпретаций, они, в зависимости от позиции авторов, основываются либо на постулатах бюрократического национализма, официально именуемого «идеологией белорусского государства», либо на идеологии белорусского этнического национализма, которую исповедует радикальная, русофобски настроенная оппозиция, и сочувствующая ей часть исторического сообщества.

Например, для национально «свядомых» историков характерно особое идеологическое видение событий и процессов, которые рассматриваются с позиций изобретенного политического конфликта, существовавшего, якобы, между «самостоятельным белорусским этносом» и враждебной ему Российской империей. Для этого используется содержательно расплывчатый термин «русификация», наделенный негативными коннотациями. На практике историческое содержание этого термина интерпретируется в соответствии с современными националистическими воззрениями авторов. Для описания феномена «русификации» в «национальной» историографии, за небольшими исключениями, используются эмоционально насыщенные эпитеты – насильственная, фронтальная, тотальная и т.д.[5] В целом же «русификация» осмысливается и преподносится читателю как принудительная ассимиляция белорусов, осуществляемая Россией с целью превращения их в великороссов[6].

В результате, «угнетенный» белорусский народ, становится жертвой не только имперской колониальной эксплуатации, но и подвергается тяжкому этническому насилию со стороны императорской России. Соучастником этого исторического этнокультурного преступления националисты назначают Православную церковь, которая, по их мнению, явилась послушным орудием «царизма» в деле денационализации белорусов.

Нельзя не заметить, что «национально свядомым» историкам трудно примириться с результатом собственного идеологического творчества. Историков притягивает, и одновременно отталкивает созданный их воображением образ «Беларуси» как несчастной жертвы имперского российского деспотизма. Неудивительно, что фантомные боли творцов и носителей идей белорусского этнического национализма стали врачеваться с помощью анестезирующей героической мифологии[7].

Так, польское восстание 1863 г. на территории Северо-Западного края теперь трактуется как выдающееся событие белорусской истории[8]. При этом происходит обычная для «национально свядомой» историографии подмена понятий и этнокультурных маркировок. Оказывается, что в польском восстании, направленном на восстановление независимой Речи Посполитой в границах 1772 г., преследовались «белорусские национальные» цели. «Национальные» в данном контексте следует понимать, как государственные, то есть цели создания белорусской государственности.  Неудивительно, что некоторые, наиболее «свядомые» историки, пошли дальше и преподносят разрозненные выступления отрядов польско-католической шляхты, как «национально-освободительное» восстание белорусского народа против российских угнетателей.

Их небогатое воображение, распаляемое воинствующей русофобией, порождает фантастические образы героических белорусов, которые бросили смелый вооруженный вызов своему всесильному национальному угнетателю – Российской империи. Народным вождем антироссийской борьбы белорусов назначается польский шляхтич В.К. Калиновский, скромная политическая роль которого в качестве деятеля польского революционного подполья, раздувается до гротескных, буффонадных размеров.

И этому явлению есть вполне рациональное объяснение. Националистам, как историкам, так и оппозиционным политикам, нужен яркий, привлекательный образ «героя», который можно преподнести в качестве общенационального символа, способного объединить эту разношерстную публику на почве агрессивной русофобии и радикальных антироссийских настроений. Если в современной Украине эту роль успешно выполняет зловещая фигура националиста Степана Бандеры и его кровавых подельников, то в Белоруссии торжественная презентация подобных преступных особей в качестве общенациональных «героев» неизбежно вызовет негативную реакцию, как в обществе, так и у властей предержащих.

Привлекать в качестве объединяющих символов нации одиозных «героев» – националистов, сотрудничавших с нацистами во время оккупации страны, – политически проигрышный вариант. Но политическая нужда в подобных персонажах, призванных исполнять историческую роль великих предтеч, отцов-основателей современной белорусской нации, всегда есть и, зачастую, нужда острая. Коли нет своих, этнически безупречных «героев», в таковые верстаются «герои» иноэтничные.

Теперь понятно, почему идейно-символические и мобилизационные функции, которые у националистов украинских традиционно выполняют фигуры Бандеры и Шухевича, белорусские националисты возложили на польского революционера Винцента Калиновского. Да и наследие, оставленное последним, было, с их точки зрения, вполне подходящим – апология революционного террора, социальный и политический популизм, патологическая русофобия и симпатии к унии.

Благо, и стараться в создании образа нужного им «героя» не было никакой надобности. Белорусская советская историография вкупе с местной творческой интеллигенцией давно справились с этой несложной задачей. О «пламенном революционере» Калиновском было написано в советских учебниках и популярных книжках, о нем снят фильм-агитка, созданы скульптуры и написаны картины, выдержанные в лучших традициях незабвенного социалистического реализма. Одним словом, высоко идейный и художественно исполненный миф о белорусском «революционном демократе» был уже сотворен, оставалось только обновить его в соответствующем «национальном» духе и творчески использовать в качестве средства манипулирования общественным сознанием.

Героизация польско-католического восстания, откровенная фальсификация его политических целей, подмена этнической маркировки лидеров и участников (польскую шляхту называют белорусской или литвинской), не столь уж безобидны, как это может показаться неискушенному человеку.

В националистической интерпретации восстания и в образе шляхтича Калиновского, представленного современными историками-националистами в качестве патриота и борца за будущую белорусскую «незалежнасць», ярко выразилась социальная и нравственная патология, свойственная националистической идеологии. В основе патологического патриотизма, столь характерного для белорусского национализма, лежит либо латентная, либо открытая русофобия, нескрываемое презрение к русскому языку и русской культуре. Не удивительно, что русофобия стала определяющим фактором, который постоянно воздействует на содержание и эволюцию белорусского национализма, формируя образ экзистенциального врага «суверенной Беларуси».

Разумеется, что при таком специфически «национальном» видении истории, негативный образ М.Н. Муравьева, созданный в белорусской советской историографии, не мог кануть в лету вместе с социализмом. В постсоветский период он претерпел известную идеологическую трансформацию. Бывший классовый враг и российский реакционер Муравьев превратился во врага «национального возрождения самостоятельного белорусского этноса». Иными словами, обрел вторую политическую жизнь под пристрастным пером «свядомых» белорусских историков и коммерчески активных сочинителей, которые и сегодня, в год 150-летия кончины Михаила Николаевича, по-прежнему продолжают стращать белорусского обывателя демоническим образом «Муравьева-Вешателя».

Столь обширный пассаж, отличный по форме и стилю от необходимой в данном случае академичности, понадобился автору для того, чтобы обосновать свой методологический выбор, необходимый для изучения заявленной темы. Учитывая распространенную практику «национализации» белорусской истории и, в частности, отмеченные выше идеологические интерпретации событий 1863-1865 гг. в Северо-Западном крае, автор предлагает использовать инструментарий и концептуальные подходы, которые не позволяют заподозрить его в какой-либо идейной пристрастности. Речь идет о попытке применения теории и методов исследования, характерных для практики изучения проблем «внутренней колонизации»[9].

Новый ракурс исследования, позволяющий выяснить сущность отношений, которые складывались в Северо-Западном крае между российским государством, польско-католическим меньшинством и православным крестьянским большинством, представляется научно продуктивным. Вопрос об идентичности Северо-Западного края, ставший предметом русско-польского спора, является многоаспектным, так как имеет в своей основе сложный комплекс политических, этнокультурных, конфессиональных и социально экономических отношений. В этой связи, изучение трансформаций, которые претерпели указанные отношения в результате реформ М.Н. Муравьева, получает необходимое теоретико-методологическое обоснование в опыте современных исследований «внутренней колонизации России». Установленный ракурс исследования позволит также выявить специфику тех принципиальных перемен, которые внес М.Н. Муравьев в практику управления Северо-Западным краем, осмыслить и оценить результаты его реформаторской деятельности[10].

Так кто же жил, и кто господствовал в Северо-Западном крае Российской империи?

Включение в состав Российской империи белорусско-литовских земель, находившихся на её западных окраинах, на протяжении XIX − начала XX вв. сопровождалось сложной борьбой за установление политических, конфессиональных и этнолингвистических границ. Результаты этой борьбы должны были определить принадлежность территории и населения этих земель либо к Речи Посполитой, либо к Российской империи.

Этот регион имел особое геополитическое значение для противоборствующих сторон – российского правительства и польского национального движения. После Царства Польского, Северо-Западный край был вторым по значимости центром польского сепаратизма в Российской империи. Территория региона находилась на стыке цивилизаций, культур, религий и этнических групп. В этом цивилизационном пограничье встречались «западные» культуры – польская и литовская – с культурами «восточными» – великорусской, белорусской и малороссийской. Здесь в сфере образования и коммуникаций сталкивались кириллица и латиница, что усиливало дифференциацию между культурами и конфессиями. Все эти факторы придавали Северо-Западному краю своеобразие и уникальность, осложняя решение вопроса об определении его идентичности.

Представления о польской идентичности Литвы и Белоруссии, бытовавшие в то время среди российской элиты, определялись не только исторической принадлежностью этого региона к Речи Посполитой. Местная элита – дворянство и католическое духовенство − состояла в основном из поляков и ополяченных белорусов и литовцев. Её численность не превышала 6 % населения западных губерний, но польское меньшинство занимало при этом доминирующие позиции в Северо-Западном крае Российской империи[11]. Привилегированное дворянское сословие в этом регионе империи состояло из магнатов, крупных помещиков и многочисленной мелкой шляхты, «паўпаночкаў», или иначе «падпанкаў»[12].

Находясь в абсолютном меньшинстве, дворяне – этнические поляки и ополяченная шляхта составляли, тем не менее, 85% помещиков Виленской, 95% Гродненской, 78% Ковенской и 94% Минской губернии[13].

Утратив в 1772−1795 гг. политическую власть над белорусскими и литовскими землями, магнаты, помещики и часть шляхты приобрели в Российской империи привилегированный статус дворянства, сохранив своё социально-экономическое, религиозное и культурное господство над русским (белорусским и малороссийским, до 1861 г. крепостным) населением края[14].

Как отмечал известный российский славяновед А. Ф. Гильфердинг: «Источник польского вопроса находится в западных губерниях, в господстве там польского шляхетского меньшинства над русской народностью… Прямым следствием такого положения дел было то, что горсть «чужеземцев» и отчасти туземцев, перешедших в их лагерь, в течение большей половины текущего столетия с напряжённой энергией и успехом работала в русском крае во имя Польши и для Польши, работала во всех сферах его политической жизни: религиозной, учебной, административной, экономической и общественной. Польская среда пользовалась всеми преимуществами русского привилегированного сословия и в то же время враждебно относилась ко всему русскому»[15].

Органами реализации сословных привилегий дворянства являлись, согласно закону, их губернские корпорации[16]. Учитывая, что в губерниях Северо-Западного края большинство дворян являлись поляками, эти элитные корпорации, как органы сословного самоуправления, становились официальными представителями интересов польских этнических сообществ перед Российским государством. И хотя дворянские губернские корпорации не имели права заниматься политическими вопросами, в ноябре 1862 г. Минское дворянское собрание выразило желание представить Александру II адрес, в котором говорилось о необходимости присоединить Минскую губернию к Царству Польскому. Планировалось представить такие же адреса во всех губерниях края[17]. Сословную и национальную солидарность продемонстрировало и дворянство Царства Польского, которое в сентябре 1862 г. заявило, что оно «до тех пор будет действовать против русского правительства, пока последнее не соединит с Царством Польским Литву, Белоруссию, Волынь, Подолию и Малороссию»[18].

Таким образом, польское дворянство накануне восстания 1863 г. недвусмысленно заявляло правительству, что идентичность региона не русская, а польская, и это обстоятельство требует воссоединения его с этнической Польшей.

Дворянство Северо-Западного края испытывало крайнее недовольство действиями правительства и генерал-губернатора В.И. Назимова, причиной которого было освобождение крестьян от крепостной зависимости. По словам А.В. Белецкого: «Более чем когда-либо оно находило желательным присоединение западных губерний России к Царству Польскому и объединение этих двух частей империи одинаковыми законами и учреждениями. При этом и освобожденные крестьяне не могли ускользнуть из-под власти помещиков»[19].

Виленский генерал-губернатор В.И. Назимов наложил запрет на инициативу местного польского дворянства. Но это не остановило начавшуюся борьбу польских дворян за «польское достояние», коим они считали земли Западного края[20]. Выход из сложившейся ситуации, который предлагал Назимов, заключался в том, что в борьбе с польским дворянством правительству следует опереться на «народ», то есть, местное сельское население, русское по этническому происхождению. Для этого, по мнению генерал-губернатора, необходимо было предпринять решительные меры «к скорейшему разрешению крестьянского вопроса», и к организации в крае как можно большего числа народных школ.

С развитием народного просвещения Назимов связывал надежды на «нравственное возрождение» крестьянского населения, освобождение его из-под нравственного гнета «польского элемента». «Вследствие преимуществ и привилегий, которыми исключительно пользовались члены польской народности, – писал он в апреле 1863 г., – слово «поляк» сделалось синонимом помещика, дворянина, человека образованного, пользующегося доверием общества и кредитом правительства, человека светского и благовоспитанного; и на той же самой почве слово «русский», с одной стороны, стало синонимом холопства, рабства, неволи под властью Польши, нищеты, грубости, невежества, отчуждения, презрения, ничтожества относительно к Польше и ее духовенству»[21].

Таким образом, социальный критерий принадлежности к высшему дворянскому сословию, выступал в качестве маркера престижной этничности, обладавшей экспансионистской энергией и статусным превосходством над всеми этническими сообществами Северо-Западного края. Неудивительно, что и многие представители высшей российской бюрократии воспринимали идентичность края в качестве польской, традиционно исходя из этнической маркировки его дворянской элиты[22].

Для представителей западнорусской интеллигенции вопрос о том, почему возникла эта аберрация политического зрения, решался без затруднений: «Единственной причиной, по которой Северо-Западный край считался краем польским, было то обстоятельство, что польское меньшинство в лице помещиков стояло впереди всего общества и заслоняло собой от невнимательного взора русское большинство. Образование, богатство, власть, влияние – все было в польских руках и придавало польский облик всему краю»[23].

Мнение правящей элиты об исторически обоснованном праве Польши на земли Северо-Западного края было вызвано также практическим отсутствием трудов российских исследователей по истории Белоруссии и Литвы в период Нового времени. В первой половине XIX российская историография располагала лишь небольшим количеством работ по истории этого региона, которые относились, в основном, к периоду Древней Руси[24].

В тоже время издавались работы польских историков, которые, по словам А. И. Миловидова, стремились «посредством архивных документов доказать, что Северо-Западный край издавна был польский, для чего даже документы, написанные на древнем западнорусском языке, передавались в польской транскрипции, так что они производили впечатление польских документов. <…> Надо прибавить к этому, – пишет далее Миловидов, – что все напоминавшее в этом крае о первоначальном русском корне, о расцвете православия, о первом насаждении русской культуры, – было или уничтожено, или намеренно обращено в жалкие развалины. Не удивительно, поэтому, что целые поколения воспитывались в убеждении, что этот край польский и должен принадлежать Польше.

Нельзя также удивляться, что даже русские ученые первой половины прошлого столетия имели чрезвычайно смутное представление об историческом положении и племенном составе Северо-Западного края. Считая Западно-Русский край чуждым России по племени и вере, легко было и притязания на него русских считать незаконными»[25].

Следует отметить, что российская элита воспринимала Царство Польское как часть территории империи, вошедшую в ее состав в результате завоевания. Законность этого завоевания была признана в 1815 г. международным правом. Литва и Белоруссия, не принадлежавшие к этнической Польше, вошли в состав Российской империи посредством мирного присоединения, также получившего международное правовое признание. Как отмечает Б.Н. Миронов, Россия не воевала с латышами, литовцами, белорусами и украинцами, что способствовало их мирному вхождению в состав империи[26].

Против российского господства в Литве и Белоруссии в 1794 и 1830-1831 гг. восставала только польская шляхта, доказывая историческое и политической право Речи Посполитой владеть землями бывшего Великого княжества Литовского.

Этот важный социально-политический фактор, помноженный на практическое отсутствие исторических исследований и точных сведений об этническом и конфессиональном составе местного населения, способствовал формированию «государственнических и династических» представлений о том, что Западный край, это «часть Польши». В дореформенный период земли бывшего Великого княжества Литовского, вошедшие после разделов Речи Посполитой в состав Российской империи, официально именовались «западными губерниями» или «губерниями, от Польши возвращенными».

По замечанию А.А. Комзоловой, еще в 1819 году К.Ф. Герман, один из основоположников отечественной статистики без какого-либо анализа причислил все население бывшей Речи Посполитой к полякам. Вплоть до пореформенного времени этот тезис серьезно не оспаривался и не дискутировался[27].

Отсутствие компетентного мнения и неуверенность российской элиты в исторически легитимных правах России на владение Западным краем отмечал в 1862 г. виленский генерал-губернатор В.И. Назимов. В своем докладе министру внутренних дел П.А. Валуеву генерал-губернатор отмечал: «Для большинства русского общества вековой спор за обладание Западным краем и права каждой из тяжущихся сторон, к прискорбию, составляет до сих пор совершенно безвестный и темный вопрос, на который оно не обращало особого внимания, а если ныне и решается следить, то в сем последнем случае легко может быть увлечено сочувствием» (то есть, к Польше)[28].

Следует сказать, что правительство, несмотря на свежую память о польских притязаниях на Литву и Белоруссию в восстании 1830-1831 гг., довольно долго не предпринимало необходимых мер по изучению этнического состава и конфессиональной принадлежности населения Западного края. Следовательно, практически отсутствовали не только знание истории русского (белорусы и малороссы) населения и его Православной церкви в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой, но и статистические данные об этнических группах, населявших Северо-Западный край и вероисповеданиях, к которым они принадлежали.

По сообщению П.Н. Батюшкова, «в конце 1850-х годов, ни в одном из центральных учреждений империи не имелось точных сведений по статистике и этнографии западных губерний России. Русская периодическая литература и периодическая печать того времени верили на слово источникам польского происхождения, иногда апокрифическим, часто измышленным и всегда тенденциозным. Извращая бытовые данные, и тем самым отрицая самобытность древних элементов Западной Руси, польская печать, а за ней и русская, в известной ее части, не признавали неоспоримых народных прав России на западные ее окраины. Это взгляд до того был распространен и усвоен у нас, что даже многие находившиеся на службе по разным ведомствам лица подчинялись бессознательно влиянию польских идей, действуя в районе возложенных на них обязанностей, во вред государственным интересам»[29].

Понимание того, что в споре за принадлежность Северо-Западного края главным аргументом российской стороны является этноконфессиональный фактор, обусловленный исторически сложившимся соотношением между польско-католическим и русско-православным населением, начало формироваться лишь накануне польского восстания. МВД в 1862 году поручило подполковнику А. Ф. Риттиху составить специальный «Атлас населения девяти губерний Западного края по вероисповеданиям и национальностям». Этот Атлас с объяснительным текстом на русском и французском языках, был издан в 1863 году в «самый разгар польского мятежа».

Данные, приведенные в Атласе, позволили выяснить, что почти всю Белоруссию и значительную часть Литвы населяли лица православного исповедания. Католическое население проживало в Ковенской губернии, в западной части Витебской, Витебской и Гродненской губерний. В этническом составе края также преобладало русское (белорусы, малороссы, черноруссы и великороссы) население. Абсолютный численный перевес русских над поляками, проживавшими отдельными группами по всему пространству края, был зафиксирован с помощью сухих цифр статистики.

На этом основании А.Ф. Риттих мог с полной уверенностью утверждать: «Атлас по вероисповеданиям служит лучшим опровержением лживых понятий, распространяемых недоброжелателями России о народном составе нашего Западного края, который, несмотря на отпечаток, оставленный на нем иноверным и иноплеменным владычеством, составляет в религиозном, племенном и историческом отношениях неотъемлемую, органическую часть Русского государства»[30].

В том же 1863 г. российский этнограф Р.Ф Эркерт издал на французском языке «Этнографический атлас областей, населенных сплошь или отчасти поляками». М.О. Коялович, выступая на общем собрании Российского географического общества, отметил научную и политическую значимость этого этнографического труда. «Я представляю себе при этом, – отмечал историк, – ту заграничную литературу и ту недавно тоже изданную там карту бывшего польского государства, по которой все пространство Западной России – все Польша и Польша… и думаю, что атлас г. Эркерта составляет самую жестокую и неотразимую критику всего этого. Теперь оказывается, и оказывается наглядно и популярно, что польская провинция от Немана и Буга до Двины и Днепра, даже за Двину и за Днепр – есть русская область, что целые миллионы поляков этой провинции сводятся на деле к миллиону с небольшим, что составляет десятую долю всего населения Западной России»[31].

Почему Северо-Западный край стал колонией?

Процесс осмысления статистических данных, позволивших правительству и обществу впервые определить этнический и конфессиональный состав населения Западного края, отнюдь не исчерпывается несложной «арифметикой русификации», как это утверждает А.А. Комзолова. Обширные сведения, характеризующие сложную этноконфессиональную ситуацию в регионе, не могут быть сведены к такому упрощающему суть проблемы определению, как «арифметика». И уж тем более количественные показатели обеих Атласов не имеют прямого отношения к содержательно невнятному термину «русификация»[32].

С точки зрения А.А. Комзоловой, собранные учеными сведения об этноконфессиональном составе населения Северо-Западного края были использованы правительством «прежде всего, в качестве орудия пропаганды, как одно из доказательств «исконно русской» принадлежности этого края»[33].

Однако, если знать историю составления Атласа А.Ф. Риттихом, становится ясно, что дело заключалось не только в «пропаганде». Сбор данных о конфессиональной принадлежности населения Западного края, предпринятый в конце 50-х гг. XIX в., преследовал цель определения точного числа православных прихожан и состояния церковных строений. Из собранных сведений следовало, что за исключением Ковенской губернии и некоторых местностей Виленской и Гродненской, господствующая в населении вера – православие[34]. Выходит, что эти данные были необходимы для принятия ответственных решений в области храмового строительства.

Издание Атласов способствовало появлению «Памятной книжки Виленского генерал-губернаторства», в которой содержались сведения о количестве жителей в губерниях Северо-Западного края «по вероисповеданиям». В ней также содержались данные о числе и состоянии церквей, монастырей и молитвенных зданий всех конфессий, существовавших в регионе[35]. В результате, правительство и администрация Северо-Западного края располагала необходимой информацией для проведения конфессиональной политики в отношении и Православной, и Римско-католической церквей после подавления польского восстания

Вместе с тем, события 1863 года позволили использовать информацию этнографического характера для осуществления важных внешнеполитических акций. Министром внутренних дел П.А. Валуевым Атлас, составленный А.Ф. Риттихом, был представлен на «высочайшее воззрение Государя-императора». Затем, по словам П.Н. Батюшкова, он был передан государственному канцлеру, князю А.М. Горчакову «до опубликования еще им знаменитых нот по польскому вопросу»[36]. Таким образом, была создана фактическая основа для переосмысления сложившихся стереотипов о польской идентичности края, характерных, прежде всего, для самой политической элиты.

Нельзя не отметить то влияние, которое оказали данные Атласов на формирование русского национального самосознания, как в центре, так и самом Западном крае. В сущности, работы русских этнографов положили начало системному изучению истории края, его культур, религий, народных традиций и обычаев. Это касалось, прежде всего, русско-православной части населения, составлявшей подавляющее большинство жителей региона. Следовательно, мы являемся свидетелями того, как сугубо количественные показатели вероисповедного и этнического состава Западного края оказали влияние не только на качественные перемены в области правительственной политики, но и на развитие научных знаний о процессах формирования этничности и культуры местного населения.

Статистические данные, приведенные в Атласах, имели, вместе с тем, еще одно качественное измерение. Сведения об этноконфессиональной принадлежности населения литовско-белорусских губерний можно рассматривать как характеристики тех отношений, которые сложились между польско-католической элитой и русско-православным населением после присоединения этого региона к Российской империи. Эти отношения определяют существование такого регионального явления, как «внутренний» колониализм. Понимания феномена «внутренней колонизации» основывается на методологическом подходе, который предлагает А. Эткинд.

Различия между доминирующим польским меньшинством и крестьянским православным большинством носили сословный, конфессиональный, культурный и отчасти этнический характер. Определяющим моментом для такого вывода служит не отношение к средствам производства, конституирующее классы в индустриальном обществе, а отношение к знакам различий, конституирующим власть. Колониальная ситуация базируется на культурной дистанции между теми, кто обладает властью, и теми, кто подвергается эксплуатации. Нет культурной дистанции – нет колониальной эксплуатации. Эта дистанция маркируется разными средствами: расовыми, этническими, лингвистическими, религиозными, юридическими − одним словом, культурными[37].

Существование культурной дистанции между господствующей польско-католической элитой и эксплуатируемым русско-православным большинством позволяет охарактеризовать Северо-Западный край как регион, имевший признаки внутрироссийской польской колонии. Это был особый тип колониального господства, воссозданный самим российским государством, при котором польско-католическая элита, не обладая политической властью, получила легальную возможность экономически эксплуатировать русское (белорусы и малороссы) православное большинство и держать «господствующее» православие на западных окраинах империи в «униженном» положении.

Вот как, например, осмысливалась колониальная специфика крепостнической эксплуатации западнорусского крестьянства автором статьи, помещенной в газете «Северная почта»: «Крестьяне этого края, сравнительно с крестьянами великороссийских и малороссийских губерний, остались и до последнего времени в исключительном положении.

Крепостное право не могло не казаться им тяжелее, нежели в других частях России, так как оно вышло из насильственного покорения их чужеземцами, и так как над ними удержалась личная власть владельцев, чуждых им по племени, по языку и большей частью по религии, владельцев, которых прежнее безграничное самоуправство неизгладимо сохранилось в преданиях отцов их и в их собственной памяти»[38].

Указанные представления о колониальном характере отношений, которые сложились в Северо-Западном крае, разделяли не только публицисты и историки патриотического и западнорусского направления[39]. Подобные взгляды были характерны и для представителей российской администрации. Среди них следует назвать виленских генерал-губернаторов М.Н. Муравьева, К.П. фон Кауфмана, попечителя Виленского учебного округа И.П. Корнилова, губернаторов П.Н. Шелгунова, В.Н. Веревкина и др.

Эти администраторы, глубоко и основательно занимавшиеся обустройством крестьянского быта и образованием сельского населения, так описывали признаки колониальной эксплуатации, которой подвергалось русское крестьянство Северо-Западного края. «Повсеместное угнетение», «гнет и унижение» со стороны «панов и помещиков», «польско-католическое иго, господствовавшее над русскими», «ополячение и окатоличение» сельского населения, которое «забито, уничтожено, приведено страшным и продолжительным угнетением здешних панов в самое уничижительное положение». Отмечали они также то презрительное высокомерие, с которым польское дворянство традиционно относилось к русским крестьянам, называя их «хлопами», а православие называли «хлопской верой». Как отмечал В. Ратч: «Если крестьяне были русские по вере, то пан смотрел на них как на схизматиков; а на крестьян вообще смотрел как на домашних животных, на быдло»[40].

Северо-Западный край относился к типу реликтовых внутренних колоний, прошедших долгую историческую эволюцию, прежде чем приобрести развитые формы к середине XIX в.

Начало колониальной эпохи следует отнести к моменту Кревской унии 1386 г. и Городельского привилея 1413 г. Специфика процесса становления колониальных отношений заключалась в том, что формирование необходимой для этого культурной дистанции началось с проникновения на территорию Великого княжества Литовского миссионерствующего духовенства Римско-католической церкви. По своему этническому характеру эта Церковь была польской. В Великом княжестве Литовском она получила статус Церкви господствующей, так как великий князь стал католическим государем. Православная церковь, как Церковь подавляющего большинства западнорусского населения, оказалась в положении веротерпимой. Образование Речи Посполитой усилило процесс проникновения польского католичества на территорию Великого княжества Литовского.  Начавшийся процесс окатоличения западнорусской элиты с неизбежностью приводил её к усвоению высокой польской культуры, которая отделяла магнатов и шляхту от культуры западнорусской, которая оставалась достояниям низших социальных слоев населения[41].

Постепенный переход большей части православного населения в унию, придал формировавшейся на протяжении XVII – первой трети XIX в. культурной дистанции определенную специфику, усилив, в целом, социокультурные различия между ополяченной местной элитой и эксплуатируемым крепостным крестьянством. Вхождение западнорусских земель в состав Российской империи и упразднение Брестской унии на Полоцком соборе 1839 г. усложнило процессы этнокультурной и конфессиональной маркировки колониальной эксплуатации крепостного населения. С одной стороны, воссоединение полутора миллионов униатов с Русской православной церковью еще резче разделило польско-католическую, помещичье-шляхетскую элиту и крепостное, теперь уже православное, западнорусское крестьянство. С другой, появление новых институтов политического и конфессионального господства, а затем и польское восстание 1830-1831 гг. инициировали процессы административной, правовой и культурной интеграции Северо-Западного края в состав Российской империи. Реакцией на действия российского правительства стало усиление протестных настроений среди местной колониальной элиты.

Сложилась ситуация, когда, по словам А. Эткинда, произошло совпадение амплуа угнетателя и притесняемого. Многослойный характер противоречий и совпадений являлся отличительной особенностью этой внутрироссийской польской колонии. Например, часть доминировавшей в крае польско-католической элиты не примирилась с утратой государственной независимости и воспринимала российскую монархию как политического врага, а своё положение оценивала в категориях национального и религиозного угнетения[42].

Это представление и послужило мотивом для участия ее радикально настроенных представителей в восстании 1863 г., направленном на восстановление политической независимости Речи Посполитой в границах 1772 г. Общей целью руководителей и участников восстания было отторжение Литвы, Белоруссии и губерний Юго-Западного края от Российской империи и утверждения на этой территории власти возрожденного польского государства[43].

«Отвоевать Западную Русь – вот что составляло с самого начала главную, существенную задачу всего польского движения. Точка опоры была Варшава, но цель – Вильна и Киев»[44]. По сути, речь шла о реализации польского имперского проекта, призванного восстановить колониальное господство метрополии – Царства Польского над своими «домашними»[45] колониями – Северо-Западным и Юго-Западным краем.

«Терпимый» католицизм и отношения колониального господства.

Определяющим фактором, который влиял на формирование культурной дистанции, определявшей в свою очередь, содержание и специфику колониального господства польской элиты, являлось католичество латинского обряда. Конфессиональная маркировка существовавших в крае колониальных отношений, нашедшая свое символическое выражение в многочисленных костелах, часовнях и крестах на перекрестках дорог, была неразрывно связана с представлениями о польской идентичности края.

Православие, численно преобладавшее в Гродненской, Витебской, Минской и Могилевской губерниях, по ряду причин не могло достойно соперничать с католичеством ни в социальном, ни в религиозно-символическом смысле. В отношениях с Римско-католической церковью православие оказалось в положении «обороняющейся стороны». Исторически возникшая ещё во времена унии, проблема латино-польской экспансии была весьма болезненной для православного духовенства. Ксендзы, ощущая мощную экономическую поддержку доминировавших в крае польских помещиков, развернули активное костельное строительство, продолжавшееся до начала 1860-х гг. Только с 1854 по 1863 г. в Северо-Западном крае было построено 399 новых костелов даже там, «где кроме ксендза и пана не было католического населения»[46].

Исходя из мотивов религиозно-охранительного характера, православная иерархия и духовенство в нарастающей силе и влиянии польского католицизма усматривали серьезную угрозу для интересов «господствующей Церкви» и «русской народности» края, состоявшей из белорусов и малороссов[47].

Ревностным защитником интересов православия и «русской народности» в Северо-Западном крае выступал в этот период митрополит Литовский Иосиф Семашко[48]. Его настойчивость в противодействии католической экспансии среди православного населения не встретила понимания у генерал-губернатора В.И. Назимова, который старался избегать всякого повода «раздражать» римско-католическое духовенство[49].

Следует напомнить, что православное духовенство хранило память об исторических обидах, которые нанесли им католики – латиняне и униаты во времена существования Речи Посполитой. В этот период местное православие лишилось многих храмов, монастырей, пережило дискриминацию, унижения и гонения, которым подвергались духовенство и миряне со стороны униатов и воинствующего польского католичества[50].

«Трудно изобразить – писал архиепископ Филарет (Гумилевский) о положении православия в Польше уже в первой половине XVIII столетия, –все жестокости, какие позволяли себе делать против православия. Не оставалось позорного имени, которым не клеймили бы публично православных. Теперь веру их называли уже не только «холопской верой», но верой арианской, собачьей. Украйна и Белоруссия назывались partes infidelium – «странами неверных»; туда оправлялись толпы базилиан и доминиканцев, в виде миссионеров, а им на помощь спешил меч и инквизиция. Православных священников привязывали к столбам, били плетьми, сажали в тюрьмы, морили голодом, травили собаками, рубили им саблями пальцы, ломали руки и ноги; кто и затем оставался еще в живых, но не хотел унии, тех выгоняли из домов, и приюта изгнанным и семействам их не смело давать сострадание. <…> На монастыри днем делали нападения, грабили или жгли их, монахов терзали чем могли, часто убивая до смерти. … Деревенских обывателей и мещан мучили бесчеловечными пытками, чтобы сделать униатами или римлянами. <…> Жиды арендаторы несказанно мучили народ, грабили утварь церковную, священников предавали суду и казни. Сами архипастыри Могилева чего не вытерпели?»[51]

Старые обиды подогревались новыми, которые появились уже в период пребывания края в составе Российской империи. Римско-католическая церковь, будучи в правовом отношении только «терпимой», наряду с крестьянством, включала в свой состав практически всю социально-экономическую и культурную элиту – польских помещиков, шляхту, чиновничество и интеллигенцию. Парадоксальность межконфессиональных отношений в Северо-Западном крае заключалась в том, что поляки-помещики, принадлежавшие к «терпимой» Римско-католической церкви, владели (до 1861 г.) крепостными крестьянами белорусами и малороссами, которые принадлежали к Православной церкви, имевшей правовой статус «первенствующей и господствующей» в империи. В сложившейся системе крепостнических отношений материальное положение православных священников и состояние православных храмов зависели от расположения местной колониальной элиты — польских помещиков и шляхты, что не могло не сказываться на социальной самооценке духовенства.

Высокомерное и пренебрежительное отношение к православию со стороны ксендзов и их дворянской паствы было продиктовано не только их сословным, материальным и культурным превосходством, но и экклезиологией Римско-католической церкви. С точки зрения католического вероучения, православные воспринимались как «схизматики», то есть раскольники, отпавшие от единой истинной и спасительной Римско-католической церкви[52]. Таким образом, особый комплекс колониального «шляхетско-панского» превосходства над туземным православным населением и его верой получал высшую религиозную санкцию.

Поэтому местные католики, составляя религиозное меньшинство среди христианского населения края, уверенно позиционировали себя не только в качестве представителей cоциально престижной, «польской» или «панской веры», но и веры единоспасительной и истинной. Достаточно напомнить, что по символическому учению католичества единственно истинная, руководимая Духом Святым, и непогрешимая Церковь, вне которой нет благодатного освящения, и никто не может достигнуть вечного спасения, и вне которой нет и быть не может истинного исповедания веры Христовой, есть Ecclesia Romana. В Римском катихизисе утверждалось, что «все другие общества, которые несправедливо присвояют себе имя церкви, – поелику они руководятся духом диавола, — необходимо пребывают в самых погибельных заблуждениях веры и нравственности»[53].

В Северо-Западном крае исключительная экклезиология институализированного католичества тесно переплеталась с иррационализмом народной веры и польским этническим характером Римской церкви. На практике это приводило к таким явлениям как фанатизм и религиозная нетерпимость в отношении к иноверцам и, прежде всего, к православным.

В общественно-религиозной иерархии региона местные православные наоборот, обладали низким социокультурным статусом, несмотря на то, что численно доминировали, и в правовом отношении «господствовали». Православие было Церковью крестьян, принадлежавших к «русской народности». Таков был исторически сложившийся социальный и этнический состав его паствы, как традиционно православной, так и воссоединенной из упраздненной в 1839 г. Греко-католической церкви[54].

Поэтому православие в Северо-Западном крае, несмотря на то, что к нему принадлежали представители высшей российской администрации, воспринималось католическим духовенством и населением как «хлопская», «мужицкая» или «русская» вера[55].

Бытовавшие в народе представления об идентичности связывали воедино конфессиональную принадлежность и этническое происхождение. Определяющую роль в процессе бытовой идентификации играл конфессиональный фактор. Поэтому для обыденного сознания была характерна идентификация «православный, значит русский», что служило еще одним свидетельством того низкого статуса, в котором находилась православная «русская народность» Северо-Западного края.

В похожем положении находилось и православное сельское духовенство.  Православные священники, экономически зависимые от польских помещиков, в социальной иерархии местного общества стояли гораздо ниже ксендзов, принадлежавших к польской колониальной элите[56]. Как отмечал позже митрополит Евлогий (Георгиевский), русских в крае представляли, по местному выражению, «хлоп да поп»[57].

Фактором, усиливавшим суггестивное воздействие местного католичества, являлись его эстетико-культурные и символические преимущества. Торжество колониальной эстетики польского католичества наиболее зримо проявлялось в храмовом строительстве и католическом культе. Римско-католическая церковь располагала богато украшенными каменными костелами, эффективно воздействуя на души своей паствы умелой проповедью, органной музыкой и пышными религиозными процессиями. На этом великолепном фоне сельские православные церкви, деревянные и убогие, с эстетически скромным богослужением являли собой резкий контраст с католическими костелами[58].

Состояние православных церквей в дореформенный период ярко характеризуют сведения, доставленные из Западного края в Синод и МВД.  Оказалось, что «свыше 3000 церквей из находящихся в помещичьих имениях, принадлежащих большей частью полякам, были в столь неудовлетворительном состоянии, что многие из них грозили разрушением и были потому запечатаны, а остальные по своему безобразию, убожеству и ветхости, требовали безотлагательной помощи»[59].

В силу указанных обстоятельств, «господствующая» в правовом отношении и доминировавшая численно Православная церковь, и русское (белорусы и малороссы) крестьянство, составлявшее абсолютное большинство населения края (за исключением Ковенской губернии, населенной литовцами) в этноконфессиональных и социокультурных механизмах формирования идентичности края играли второстепенную роль.

Нельзя не отметить и другие факторы, влиявшие на функционирование конфессиональных механизмов идентификации края. Если Российское государство признавало легальный статус «терпимой» Римско-католической церкви, то для православного духовенства присутствие католичества на территории Белоруссии не являлось конфессионально легитимным.

Духовенство видело в католицизме лишь «латинскую схизму», которая приобрела свою местную белорусскую паству в результате массового «совращения» православных во времена Речи Посполитой и переходов униатов в латинство в XVIII – начале XIX вв.[60]

Католичество, утвердившееся в крае, воспринималось духовенством и как этнически чуждая сила, пришедшая из Польши с целью полонизации русского (белорусы и малороссы) униатского и католического населения[61].

Основанием для утверждения о полонизаторских целях регионального католичества служила богослужебная практика костела и польское самосознание его клира.  В католических парафиях Северо-Западного края из этнических белорусов и малороссов состояла, в основном, паства из низших сословий, в основном это были крестьяне. В тоже время дополнительное богослужение в костелах проводилось на польском языке, который все прихожане, не только элита — помещики и шляхта, но и «низы» —  крестьяне и мещане, должны были знать. В результате, духовенство Римско-католической церкви становилось субъектом полонизации русского католического населения, а региональный костел становился источником формирования представлений о польской идентичности края и его католического населения[62]. Под влиянием костела в среде белорусской и малорусской паствы постепенно сформировалось представление: «католик, значит поляк»[63].

Став религиозным символом колониального господства польской элиты, католический костел выступал одновременно и в амплуа угнетенной стороны. Очередное совпадение, характерное для колониальной ситуации в Северо-Западном крае, стало результатом политико-правовых перемен, произошедших на этой территории после присоединения ее к России. В бывшей Речи Посполитой Римско-католическая церковь обладала статусом господствующей, а Православная церковь, как Церковь «схизматическая», была едва терпимой, претерпевала гонения и унижения[64].

С присоединением земель Великого княжества Литовского к Российской империи правовое положение обеих Церквей кардинальным образом изменилось. Теперь Православная церковь получила статус «господствующей», в то время как Римско-католическая церковь была поставлена в положение «терпимой»[65].

Польская католическая иерархия не могла примириться со своим новым правовым статусом «терпимого» исповедания, отведенного ей российским законодательством[66]. Об этом свидетельствуют ее заявление, направленное правительству в 1861 г., об «угнетении совести», которые якобы претерпевают католики Польши[67].

Революционные манифестации, происходившие в Варшаве в феврале 1861 г., придали декларируемому фактору религиозного «угнетения» характер реального политического протеста. Во время беспорядков агрессивное поведение демонстрантов вынудило войска стрелять в толпу. В результате, пять участников демонстрации было убито[68]. Кроме того, кто-то пустил слух, что во время столкновения войск с толпой казаки изломали крест, который несли в процессии. В действительности, как отмечал А.В. Белецкий, такого факта не было; но эти крики: «у нас ломают кресты, над святыней ругаются», произвели громадное впечатление на толпу: она освирепела, и в войска полетели камни. О поломанном кресте вскоре заговорили во всем Царстве Польском; о нем стали слагать легенды. Поломанный крест сделался мистической эмблемой Польши[69].

Это был сильный пропагандистский прием, позволивший придать начавшейся национальной борьбе за независимость статус священный войны. Для части фанатически настроенного католического духовенства и мирян мотив защиты поруганной католической веры стал мощным стимулом для участия в борьбе против власти «схизматиков» и «москалей». Среди католического населения стали распространяться подпольные агитки «о неистовствах москалей в Варшаве, краеугольным камнем были подробности о сломанном кресте, той знаменитой ксендзовской стратагеме, ложь которой изобразилась гравюрой и сотней тысяч экземпляров увековечила всю мерзость изобретательной уловки»[70].

По воспоминаниям А.Н. Мосолова: «После первых варшавских беспорядков по всей Жмуди разнесся слух, что Москва хочет уничтожить веру католическую, что в Варшаве русские сломали крест на кафедральном костеле. Во всей Жмуди поднялись вопли и стоны. … На костелах появились огромные плакаты, изображавшие распятие, переломленное пополам; вокруг огромными буквами описывались зверские действия москалей в Варшаве с католиками и с их святыней»[71].

Религиозный фанатизм, разжигаемый с помощью приемов лживой пропаганды, и радикальный национализм стали идейно-психологическими основой для пропаганды вооруженного восстания, сторонниками которого были так называемые «красные».  Привнесение в политическую борьбу религиозной мотивации, служило мощным мобилизующим фактором не только для разжигания антиправительственных выступлений, но и способствовало их ожесточению, которое проявлялось затем в формах революционного террора[72].

В Северо-Западном крае процесс вовлечения католического духовенства в борьбу за восстановление польской государственности в границах 1772 г.  имел в качестве своей начальной стадии ряд политических акций, совершенных в костелах Вильно в знак солидарности с событиями в Царстве Польском. Однако виленский генерал-губернатор В.И. Назимов, несмотря на участие ксендзов в антиправительственных манифестациях, предпринял попытку учесть «интересы и потребности римско-католического духовенства».

В.И. Назимов, зная о силе духовной власти католического клира над своей паствой, очевидно полагал, что в интересах государства не стоит «озлоблять» ксендзов, иначе они могут «возбудить народ против правительства». По его мнению, одной из причин антиправительственных выступлений в костелах Вильно являлись ограничительные законы о веротерпимости, оскорбительные для римско-католического духовенства. В частности, речь шла о действовавшем запрете на строительство католических церквей без разрешения православной иерархии, что указывало – по мнению Назимова – на «прямое подчинение одного вероисповедания другому».

По ходатайству генерал-губернатора 2 января 1862 г. был принят закон, разрешавший католикам строить новые костелы без санкции православных архиереев[73]. Однако уступки, сделанные В.И. Назимовым, не принесли ожидаемых результатов. Часть радикально настроенного католического духовенства не желала примириться с частичными уступками со стороны правительства. Эти духовные лица уже не довольствовалось смягчением законодательства о веротерпимости, они начало преследовать политические цели, превращая храмы в места антиправительственных выступлений. В костелах пелись патриотические польские гимны, произносили проповеди, призванные разжечь недовольство российским правительством и укрепить национальную солидарность польского меньшинства Северо-Западного края с поляками Царства Польского.

Выступления в костелах, проведение крестных ходов в память об унии между Польшей и Литвой и постановка памятных крестов, должны были продемонстрировать правительству единство национальных и политических интересов всех католиков бывшей Речи Посполитой. События 1861 г. показали серьезные мобилизационные возможности костела в деле организации оппозиционных выступлений, когда часть римско-католического духовенства оказалась вовлеченной в политическую борьбу[74].

В условиях начавшегося противостояния часть католического духовенства поддержала планы польского дворянства по созданию объединенной автономии Царства Польского и Западного края. Тем самым костел становился одним из важных инструментов организации польской ирреденты. Сила костела в Северо-Западном крае заключалась в способности его духовенства объединить католиков различных сословий и этнических групп (поляков, белорусов, малороссов, литовцев и латышей) во имя реализации польских национальных интересов. Таким образом, планы сохранения польского колониального господства в форме автономии могли опираться на широкую социальную опору из католического населения, не принадлежавшего к этническим полякам или ополяченной шляхте.

Граф М. Н.  Муравьев. Почему нужны реформы?

После отмены крепостного права в 1861 г. и начавшихся политических волнений вопрос о том, кто будет определять идентичность Северо-Западного края, польская дворянская элита, поддерживаемая католическим клиром, или православно-русские социальные низы, начал приобретать для правительства и его противников все большую актуальность. Нарастающее стремление польского дворянства добиться отторжения территории Северо-Западного края от России, «ибо это земля польская, а не русская»[75], вывело решение этого вопроса на уровень вооруженного противоборства, которое начала партия «красных» польских революционеров.

В январе 1863 г. в Царстве Польском вспыхнуло вооруженное восстание, затем боевые действия распространились и на губернии Северо-Западного края. Хотя при генерал-губернаторе Назимове были разбиты значительные силы повстанцев, его административные мероприятия, направленные на подавление восстания, оказывались малоэффективными и не удовлетворяли Петербург[76].

Назначение генерал-губернатором Северо-Западного края М.Н. Муравьева, состоявшееся 1 мая 1863 г., ознаменовало решительную смену курса правительства в этом важном для империи регионе. Позиция, занятая М.Н. Муравьевым по вопросу об идентичности края и его будущем, резко расходилась с настроениями и взглядами, которые были характерны для большинства высших правительственных чиновников.

Вот как писал об этом сам М.Н. Муравьев: «Я неоднократно имел свидания и разговоры об устройстве края с разными правительственными лицами; мне сильно сочувствовали, но, к сожалению, большинство высших лиц увлекалось полонизмом и идеями сближения со взглядами европейских держав на наш Западный край. Они не знали ни истории края, ни настоящего его положения, а еще того менее не знали ни польского характера, ни всегдашних враждебных тенденций его к России. Они не могли понять мысли об окончательном слиянии того края с Россией, они считали его польским (?), ставя ни во что все русское, господствующее там числом население»[77].

Свою управленческую деятельность в крае Виленский генерал-губернатор начал с организации эффективной системы мер по борьбе с вооруженными выступлениями польской шляхты и повстанческим террором, направленным на устрашение мирных жителей, верных российской монархии[78]. Вооруженная борьба, которую вели повстанческие отряды, преследовала цель восстановления польского господства над Северо-Западным краем.

В Манифесте подпольного Временного провинциального правительства Литвы и Белоруссии, изданного в Вильно 1 февраля 1863 г. говорилось, что «польское правительство передает помещичьим и государственным крестьянам навечно без выкупа и платежей землю, которой они до сих пор владели, а все законы русского правительства отменяет, ибо это земля польская, а не русская. Крестьяне обязаны за это, подобно шляхте, защищать польский край, гражданами которого с сего дня они являются»[79].

В ответ новый начальник края своими продуманными и решительными мерами в короткий срок окончательно подавил вооруженные выступления польской шляхты и приступил к политике системного обрусения края. Социально-экономические и культурные реформы, начатые им, ставили своей целью изменить сложившееся не в пользу России соотношение сил между польско-католической элитой края и крестьянским православным большинством, между католичеством и православием[80].

Речь шла о кардинальных волевых решениях, призванных внести принципиальные перемены в содержание и функционирование краевых идентификационных механизмов – социальных, конфессиональных, этнических и культурно-образовательных. Как подчеркивал известный славяновед А.Ф. Гильфердинг: «Подавление вооружённого восстания есть только, и самое лёгкое, начало дела, дело будет, собственно, впереди, дело возвращения русской народности в Западной Руси того значения, которое ей принадлежит по праву. Дело это потребует постоянного участия всего русского общества в дружном содействии правительству. Оно потребует не столько действий против польского элемента, сколько действий в пользу русского народа»[81].

Для начала виленский генерал-губернатор обложил 10% сбором доходы всех польских помещиков Северо-Западного края. Тех же помещиков, которых подозревали в сочувствии к повстанцам, обложили усиленным 20% сбором. Помещикам русского и остзейского происхождения процент сбора был уменьшен. В городах однопроцентным сбором были обложены все домовладельцы дворяне польского происхождения. Было дано распоряжение о взыскании десятипроцентного сбора с доходов, получаемых от имений и домов, принадлежащих римско-католическим монастырям, костелам и духовенству». По указанию М.Н. Муравьева были обложены временным сбором шляхетские околицы и однодворческие общества, оказывавшим содействие повстанцам[82].

Таким образом, генерал-губернатор получил ресурсы, необходимые ему для эффективного управления обширным регионом. Одновременно разрушалась финансовая поддержка повстанческих отрядов со стороны сочувствовавшим им польских дворян, ксендзов и шляхты. Экономически наказывая колониальную элиту края, М.Н. Муравьев использовал поступавшие от нее сборы на покрытие финансовых расходов правительства по содержанию войск, для проведения реформ, создания эффективного управленческого аппарата и помощи жертвам повстанческого террора.

Затем М.Н. Муравьёв разработал и реализовал комплекс мер, который можно определить, как программу социально-экономической, культурной и этнической модернизации белорусского крестьянства. Реформы, проведённые в интересах крестьянского большинства, придали процессам модернизации края системный характер. В категориях своего времени эти реформы были представлены как политика «обрусения края». Этнический маркер этой политики недвусмысленно указывал на ее социальные и конфессиональные приоритеты, получившие идейное обоснование[83].

Сам М.Н. Муравьёв характеризовал содержание своих реформ следующим образом: «Русскому правительству следовало бы соорудить в Вильне памятник с надписью «Польскому мятежу – благодарная Россия». Важнейшим, труднейшим и первостепенным делом в Северо-Западном крае является не укрощение мною польского, в сущности, бессильного мятежа, но восстановление в древнем искони русском Западном и Литовском крае его коренных, исторических, русских начал и бесспорного, преобладающего первенства над чуждыми России, пришлыми элементами»[84].

Содержание «системы» управления и реформирования Северо-Западного края, созданной М.Н. Муравьёвым, свидетельствовало о том, что имперская политика на этой территории радикально изменила свои приоритеты. Прежние политико-стратегические задачи сохранения российского господства, реализация которых допускала компромиссы с польскими землевладельцами и Римско-католической церковью на основе сословной солидарности и принципов имперской веротерпимости, приобретали теперь новое социально-этническое и конфессиональное измерение. Выбор, сделанный в пользу защиты интересов западнорусского крестьянства и Православной церкви, определил новый вектор политики России в отношении её западных окраин − ускорение процессов интеграции с центральными губерниями на основе формирования русской идентичности Северо-Западного края[85].

Новый политический курс основывался на признании этнической однородности всех русских (белорусов, малороссов и великороссов), которые населяли Российскую империю. Реализация этого курса должна была служить практическим подтверждением решения Западного комитета 1864 г. о том, что «Северо-Западный край является русским, составляющим древнее достояние России»[86].

Принципиальная новизна политических решений М.Н. Муравьева заключалась в том, что впервые в Российской империи было сформулировано идейное обоснование для активного проведения системных региональных реформ. Они не только ускорили процесс социально-экономического и правового освобождения крестьян, начатый в 1861 г., но и позволили внести принципиальные изменения в положение сословий, этнических групп и конфессий Северо-Западного края.

Реформы М.Н. Муравьева, соответствовавшие критериям модернизации (образование, социально-экономическая и административно-правовая эмансипация) представляли собой политическую форму идеологии формирующегося русского национализма, в качестве идеологов которого выступали М.Н. Катков и А.Ф. Гильфердинг, И.С. Аксаков. В качестве идейной мотивации для проведения реформ в пользу русского населения края эти публицисты и ученые указывали на общерусскую этническую солидарность, конкретным проявлением которой должно было стать восстановление исторической справедливости по отношению к угнетенному белорусскому народу.

Газета «День», издаваемая И.С. Аксаковым так писала об этом национальном долге образованной России: «Мы виноваты перед вами; простите нас… Мы, русское общество, как будто забыли о существовании Белоруссии; мы долгое время не знали о той глухой, неизвестной борьбе, которую вели белорусы за свою народность и веру со своими могущественными, сильными, хитрыми и богатыми, со всех сторон окружающими их врагами – польщизной и латинством»[87].

Идеи общерусской солидарности, предлагаемые российской общественностью генерал-губернатору Муравьеву, по своему содержанию выходили за рамки усвоенного бюрократией донационального сословно-династического имперского патриотизма[88].

Новая политическая практика, порожденная чрезвычайными обстоятельствами, вызвала необходимость модернизации идейных основ той политики, которую традиционно проводило правительство в западных регионах Российской империи. Представления о приоритетных интересах русского народа и его Православной церкви в специфических условиях Северо-Западного края показали свою способность к распространению и воздействию на политические решения администрации. Поэтому меры, принятые М.Н. Муравьевым с целью «утвердить благосостояние сельского населения», имели ярко выраженную целевую идеологическую мотивацию. Это позволило придать им точную этническую и конфессиональную направленность, сформулированную в категориях «восстановления и упрочения русской народности и православия»[89].

Начало процесса деколонизации края М.Н. Муравьев усматривал в достижении полной экономической независимости крестьян от польских помещиков-землевладельцев на условиях более выгодных, нежели у крестьян центральной России, увеличении земельных наделов, повышении интенсивности труда и развитии крестьянского самоуправления[90].

Речь шла об «окончательном утверждении крестьянской собственности и водворении на прочном основании «начало русской народности и православия… потому что, все дело наиболее заключается в сельском населении, которое в душе русское, но было загнано и забито»[91].

Таким образом, важнейшая социальная группа населения, занимавшая низшее место в правовой, экономической и социокультурной иерархии края стала приоритетным объектом этнически ориентированной политики модернизации. В тоже время часть польского дворянства, высшего сословия, претендовавшего на монополию в общественной жизни региона, было подвергнуто политическим репрессиям, экономическим санкциям и культурным ограничениям. Тем самым были созданы необходимые социально-правовые и экономические условия для начала постепенного преодоления негативных коннотаций, связанных с этнонимом «русский», который в сознании польской элиты и местного общества фактически трансформировался в соционим. Еще более важным было частичное разрушение экономических институтов, на которых базировалась польская колониальная эксплуатация западнорусского крестьянства.

Концептуальный поворот, совершенный М.Н. Муравьевым в политике региональной модернизации, внес принципиальные изменения в исторически сложившееся соотношение сил между двумя главными социально-этническими группами, влиявшими на процессы определения идентичности Северо-Западного края. Глубокие социально-экономические преобразования, сделанные российской администрацией в пользу местного крестьянства, способствовали позитивным переменам в восприятии этнонима «русский». В результате – свободное, экономически независимое от польских помещиков русское (белорусы и малороссы) крестьянство постепенно начинает играть определяющую роль в общественных и государственных представлениях об идентичности региона.

Начатый М.Н. Муравьевым процесс глубинных преобразований социально-экономического положения крестьянства имел в Северо-Западном крае свои уникальные, отличительные черты. Их своеобразие проявлялось в том, что региональный процесс модернизации края   после восстания 1863 г. начал осуществляться в форме системного обрусения,  а деколонизация края проводилась в форме ограниченной реконкисты, призванной  сократить влияние польского дворянства и Римско-католической церкви на крестьянское население края.

Свою непосредственную задачу генерал-губернатор видел в том, чтобы с помощью специальных мер и связанных между собой реформ остановить, а затем обратить вспять польско-католическую экспансию и вызванные ею процессы усиления польской идентичности Северо-Западного края. Системно структурированные социально-экономические и культурно-образовательные реформы, предпринятые им в защиту «православия и русской народности», должны были предотвратить всякие попытки польского национального движения считать край польским, и на этом основании воссоединить его с этнической Польшей[92].

Что нужно было сделать, чтобы уменьшить культурные различия?

Вызов польского дворянства был не только политическим, но и социально-экономическим, идеологическим и культурно-психологическим, иными словами – экспансионистским. Мобилизующий эффект этого вызова усиливался тем, что польское национальное движение выступало под католическими знаменами, угрожая не только целостности Российской империи, но и существованию православия в Литве и Белоруссии. Память об унии, упразднённой в 1839 г., питала надежды местных польских сепаратистов заполучить поддержку воссоединённого с православием крестьянства[93]. Поэтому ответные действия М.Н.  Муравьева, осуществляемые в форме чрезвычайной интеграции Северо-Западного края в состав Российской империи, были вполне адекватными угрозе, исходившей для российского государства со стороны местных польских повстанцев.

При этом основная ставка делалась на возвращение православию его исторически главенствующего положения в этом регионе и формирование русского самосознания православных белорусов, которые считались главной социальной опорой империи на её западных окраинах. М.Н. Муравьёв в категориях своей эпохи впервые заявил о необходимости формирования русского этнического самосознания в белорусской крестьянской среде как актуальной политической задаче российского правительства[94].

В этот период белорусы рассматривались как «русская народность», которая в силу различных исторических, политических и конфессиональных причин переживала кризис самоидентификации, вызванный частичной утратой этнического самосознания. В понимании М.Н. Муравьева, «восстановление и упрочение русской народности» означало организацию эффективной системы народного просвещения, способной дать населению осознание своей традиционной русской идентичности, имевшей особую историю и этнокультурные особенности. Достижение этой цели становилось возможным при условии преодоления глубокого культурного и образовательного неравенства, которое существовало между польской дворянской элитой и русским крестьянским большинством.

Одним из важных условий, необходимых для сокращения культурных различий, придававших отношениям местной дворянско-шляхетской элиты и крестьянства черты колониальной эксплуатации, стали правительственные меры по ограничению доминирующего положения польской дворянской культуры с её высокоразвитым литературным языком. Для этого народное образование (светское и церковное) строилось на основе изучения русского и церковнославянского языков. Русский в качестве языка обучения и преподавания не вытеснял белорусского наречия, но служил средством социальной мобильности белорусов как язык общеимперской и общерусской коммуникации, то есть, выступал инструментом этнической и социальной модернизации белорусского населения.

Данное обстоятельство являлось особенно важным, так как белорусская крестьянская культура была устной. Образовательные реформы М.Н. Муравьева вводили эту устную традицию в пространство общерусской письменной традиции. В тоже время церковнославянский язык стал изучаться как богослужебный язык Русской Православной церкви, который был необходим для понимания церковных служб[95].

Правительство разрешило издавать литературу на белорусском наречии, но использовать при этом кириллицу, а не латиницу, чтобы не допустить «полонизации» белорусского наречия и отрыва его от общерусского литературного языка и русской культуры. В условиях, когда на территории Северо-Западного края противостояли друг другу два главных проекта этнокультурного строительства – русский и польский, конкурентоспособным и социально престижным по отношению к польскому языку мог быть только русский. Он изучался и распространялся не только как государственный, но и как социально престижный язык высокой дворянской культуры[96].

Реформы в области народного просвещения должны были стать убедительным ответом не только на вызовы внутренних противников России, но и практической реакцией на внешнеполитическое давление и привычные обвинения России в культурной отсталости. Один из сотрудников М.Н. Муравьева писал в связи с этим: «Все иностранные газеты были наполнены возгласами и сожалениями о поляках, мужественно гибнущих за отечество; нас называли варварами и монголами и предлагали нам убраться подальше на Восток, где наше истинное призвание, и уступить место польской цивилизации»[97].

В своем неоспоримо культурном, европейском превосходстве над русскими были уверены и сами восставшие поляки. Польский Центральный комитет в «Манифесте 22 января 1863 г.» демагогически призывал «убогий и насилуемый народ московский» на «страшный погибельный бой, последний бой европейской цивилизации с диким варварством Азии»[98].

Вооруженная попытка реализации польского имперского проекта соединить митрополию – Царство Польское и «домашние» колонии – Северо-Западный и Юго-Западный край под властью возрожденного польского государства, имела негативные последствия для судеб польского языка и польской культуры. Политический радикализм польской шляхты и части католического духовенства поставили перед Муравьевым вопрос о политической опасности, вытекающей из процессов полонизации непольских этнических групп Северо-Западного края и распространения польской культуры. Кроме того, практика уступок в области образования и культуры, сделанных полякам накануне восстания, показала ему свою политическую неэффективность[99].

Одна из главных политических целей, которую ставил перед собой М.Н. Муравьев, формулировалась как решительная борьбе с «польской пропагандой». В этой связи польский язык оценивался как инструмент этнокультурной ассимиляции населения и развития в крае «чуждого» ему, и политически опасного для России, «польского элемента». Вопрос о судьбах польского языка оказался тесно связанным с принципиальным поворотом в региональной имперской политике, который осуществил М.Н. Муравьев.

В своей «Записке 14 мая 1864 г.», виленский генерал-губернатор призвал правительство: «сознать прежние ошибки в управлении Северо-Западным краем, признать его окончательно русским, составляющим древнее достояние России, постановив непременным правилом, чтобы в крае отнюдь не было допускаемо ни малейших признаков польской пропаганды и, приняв деятельные меры к подавлению пришлого польского элемента и к окончательному восстановлению русской народности, отнюдь не дозволяя уклоняться от принятой  в сем отношении системы»[100].

Новый политический курс предусматривал принятия дискриминационных мер в отношении польского языка, культурно доминировавшего в крае. Циркуляр, изданный М.Н. Муравьевым 21 марта 1864 г. запрещал его употребление во всех публичных местах, государственных и общественных учреждениях, на улицах, гостиницах, буфетах, кондитерских, магазинах и тому подобных заведениях и в частных случаях, за исключением разговоров в домашнем и семейном быту[101].

Польский язык стал объектом жестких ограничительных мер, вызванных реакцией правительства на политическую враждебность части польского населения, которая выразилась, прежде всего, в вооруженном антиправительственном восстании. При этом учитывался и опыт польской «пропаганды», состоявшей, по словам А. Н. Мосолова: «в неуважении всякой русской власти, в презрении к русскому языку, к литературе и науке, в подавлении среди крестьянского населения всех коренных его русских начал, и в непременном ополячении масс»[102].

Почему понадобилось образование «в духе православия и русской народности»?

Радикальные перемены в области культурно-языковой политики, связанные с практикой пресечения «латино-польской пропаганды» и дискриминацией польского языка, осуществлялись одновременно с перестройкой учебного процесса в государственных школах, проводимой «в духе православия и русской народности»[103].

В этот период важную роль в формировании культуры и этнического самосознания белорусов начали играть учреждения Виленского учебного округа, деятельность которого охватывала Ковенскую, Виленскую, Гродненскую, Витебскую, Минскую и Могилевскую губернии Северо-Западного края. В период восстания 1863 г. многие католические ученики гимназий, прогимназий, местных дворянских и приходских школ Виленского учебного округа присоединились к отрядам польских мятежников. В от­вет на это, по распоряжению М.Н. Муравьева, некоторые, по его мнению, «вредные» учебные заведения были закрыты. Необходимость упразднения в крае ряда гимназий и прогимназий определялась тем, что они «потворствуют шляхетству к выходу в чиновни­ки и дворянство»[104].

С точки зрения М.Н. Муравьева, политический вызов польской шляхты и католиче­ского духовенства, брошенный единству Российской империи, во многом стал возможен потому, что представители этих привилегированных сословий использовали административные, корпоративные и образовательные структуры государства для своей социальной и нацио­нальной мобилизации. Действительно, до 1861 г. политически нелояльная польская колониальная элита являлась главным объектом частичной модернизации, осуществляемой российским правительством в этом регионе империи. По словам попечителя Виленского учебного округа И.П. Корнилова: «В гимназиях, прогимназиях, уездных и приходских училищах перевес учащихся был на стороне детей римско-католического исповедания»[105].

Но к середине 60-х гг. по инициативе М.Н. Муравьева и попечителя Виленского учебного округа И.П. Корнилова вся система народного образования в крае была коренным образом перестроена. В области народного просвещения проект М.Н. Муравьева предусматривал ряд мер по устройству системы церковноприходских школ в сельской местности, обучение в ко­торых должно было осуществляться представителями православного духовенства. Для крестьянства и мещан была создана широкая сеть народных училищ, руководимых губернскими дирекциями. Для подготовки православных учителей были открыты первые учительские семинарии[106].

Были предусмотрены также меры по идеологической и кадровой реорганизации гимназий, прогимназий и трехклассных училищ, дававших среднее образование представителям политически нелояльной шляхты и ранее воспитывавших их в традициях польского сепаратизма[107]. Вносились изменения в процесс подготовки учителей разных уровней с целью усвоения ими русской культуры. Особое внимание обращалось на преподавание русской истории, и в частности, истории Западной России, как в начальных, так и средних учебных заведениях. В результате, среди гимназической молодежи начало расти число православных учащихся[108].

Русский язык в качестве языка преподавания стал господствующим на всех ступенях школьного обучения, а польский был полностью устранён из школы, даже как предмет изучения. Более того, с этого времени обязательным языком преподавания ксендзами-законоучителями католического Закона Божьего стал русский[109].

Первые итоги перемен, произошедших в этническом самосознании  крестьянства под влиянием новых политических и лингвистических реалий, подвёл И.П. Корнилов: «Русская пропаганда, действующая через школы, церкви, администрацию, делает своё дело; она возбуждает в массах ясное сознание и убеждение, что здешний край − исконно русский, что здесь колыбель русского государства и Православия, что если губернии около Москвы называются Великой Россией, то здешние губернии имеют полное право называться первоначальною древнею Россией. <…> Поэтому все меры, клонящиеся к восстановлению древнего Православия, к восстановлению в народе сознания о его русском происхождении и коренном Православии, конечно, сильнее, прочнее и действительнее всяких мер, полицейских и военных… Белорус мало-помалу перестаёт быть быдлом, работающим безответно на пана и жида. Русский язык и русская вера перестают называться холопскими; русского языка не стыдятся как прежде, а польским не щеголяют. Русское образование сильнее русского штыка»[110].

Таким образом, благодаря усилиям российской администрации и деятелей Виленского учебного округа, осознание своей принадлежности к «русской народности» впервые за долгий исторический срок становилось для православных белорусов положительной самооценкой.

Осуществляя политику системного обрусения края, администрация М.Н. Муравьева выстроила систему ответов на польско-католические вызовы в экономике, религиозно-этнической и социокультурной областях. Опираясь на местные исторические традиции, администрация с помощью системы образования, Русской православной церкви и других социальных институтов, способствовала формированию русского самосознания православных белорусов как оппозицию идентичности польской.

И. П. Корнилов отмечал: «Русский элемент не есть здесь нечто чуждое, водворяемое силой извне, он здесь свой, родной, и каждая мера правительства, направленная к восстановлению его законных исторических прав потому-то и принимается в крае сочувственно и сопровождается быстрыми успехами, что она пробуждает к жизни начало родное, всем близкое, кровное; край возвращается ныне к своему русскому источнику, к своей естественной исторической форме; система же нынешнего управления (созданная М.Н. Муравьёвым. – Прим. авт.) есть не что иное, как освобождение русского народа от долговременного и тяжёлого латино-польского гнёта»[111].

Этот процесс, инициированный правительственной политикой культурной и этнической модернизации, потребовал создания системы государственных и церковно-приходских школ, православных братств, светских и церковных печатных изданий и, наконец, культурно-просветительской работы интеллигенции и местного православного духовенства[112].

Реформирование системы народного просвещения позволило создать новые образовательные институты, действие которых способствовало сокращению культурной дистанции между польской элитой и крестьянским большинством. Местная польская шляхта начала получать начальное и среднее образование в преобразованных государственных школах, что позволяло ей усваивать основы иноэтничной, русской культуры. Дети крестьян и мещан получали начальное образование во вновь образованных народных училищах или церковноприходских школах, в которых знакомство с основами русской культуры происходило на этнически родственном белорусам русском языке. Таким образом, русская культура, изучаемая теперь в государственных и церковных школах различных уровней детьми всех сословий и этнических групп, проживавших в Северо-Западном крае, становилась инструментом интеграции местного общества.

Преобразования, осуществленные в сфере народного просвещения и региональной науки, привели к появлению новой социальной группы, вошедшей в историю края как западнорусская интеллигенция. Начался процесс преодоления польской монополии, которая утвердилась ранее в интеллектуальной и культурной жизни края. «Все важнейшие орудия культуры, язык, пресса, книга, школа, искусство были тогда в руках польской партии, стремившейся показать всему свету, что этот край есть литовско-польский, неразрывно связанный с Польшей единством культуры, достигшей в нем зрелости и превосходящей культуру русскую»[113].

Новая западнорусская интеллигенция, работавшая в системе народного просвещения, в духовных училищах и региональных научных учреждениях, стала той интеллектуальной силой, которая впервые составила реальную конкуренцию интеллигенции польской. В итоге, в Северо-Западном крае появились новые институты и новый субъект деколонизации общественных отношений, созданные усилиями виленского генерал-губернатора и его соратников – светских и духовных.

Начавшийся процесс формирования новой интеллектуальной элиты края стал одним из результатов тех глубоких общественных перемен, которые позднее получили образное определение «западнорусское возрождение шестидесятых годов»[114].

С точки зрения А.И. Миловидова, начало этих перемен относится ко времени воссоединения униатов с Православной церковью, которое «действительно составляет эпоху в истории Западной России, так как с него началось возрождение западнорусское, закрепленное впоследствии государственной деятельностью графа М.Н. Муравьева»[115].

С точки зрения политической практики курс на «западнорусское возрождение» означал защиту социально-экономических интересов белорусского крестьянства; укрепление религиозных, социальных и культурных позиций православия; уменьшение влияния Католической церкви и развитие народного просвещения. Этнокультурный аспект «западнорусского возрождения» заключался в теоретической разработке представлений о белорусах как о самобытной «русской народности», которая имела общие этнические черты с великороссами и малороссами, но обладала своими характерными особенностями в ментальности, языке и культуре.  Тем самым русская идентичность края получила историческое, этнографическое и идейное обоснование в трудах и деятельности новой интеллектуальной элиты края.

Ею были созданы основополагающие труды по истории Белоруссии и Литвы, истории Православной церкви, краеведению и этнографии, которые сформировали глубокие научные, общественные и церковные традиции западнорусского течения общественной и научной мысли. Среди наиболее известных представителей западнорусской интеллигенции, светской и духовной, следует назвать Е. Романова, И. Носовича, Е. Карского, М. Кояловича, П. Жуковича, протоиерея Иоанна Котовича, протоиерея Николая Диковского, А. Миловидова, Г. Киприановича, Е. Орловского, А. Сапунова, Л. Солоневича, А. Жиркевича, С. Шолковича, Ю. Крачковского и др.

Имя М. Н. Муравьева стало одним из важнейших идейно-политических символов формирующейся западнорусской идеологии. И это не удивительно. Достаточно напомнить, что граф Муравьев впервые предстал перед российским обществом в двух принципиально новых политических ипостасях, которые не соединялись прежде в личности руководителей внутренней имперской политики. Его твердая, идейно обоснованная защита интересов православия и русского населения от агрессивных польских притязаний, национального и социального угнетения, создавало представление о нем как русском национальном лидере Северо-Западного края[116].

Это было уникальный политический деятель, оказавший необычайное воздействие на умы современников. Действия графа Муравьева получили массовую политическую поддержку и со стороны патриотически настроенной образованной России, и со стороны крестьянского и мещанского населения региона[117]. Они происходили на фоне невиданного ранее подъема русского национального самосознания, характерного для всех сословий российского общества. Из белорусско-литовских губерний на имя императора Александра II поступили десятки верноподданнических адресов. В них крестьянские и городские общества заявляли о том, что они русские, которые в трудную годину польского мятежа остаются верными монархии и России[118].

Во второй своей ипостаси М.Н. Муравьев представал перед российским обществом как глубокий реформатор, самоотверженный защитник интересов монархии, патриот, сумевший мужественно отстоять территориальную целостность Российской империи. Его имя стало символом авторитета, силы и достоинства российской власти, ее способности вести ответственную социально-экономическую и этнокультурную политику в интересах русского большинства на западных окраинах империи[119].

Вот как отзывался о Муравьеве один из участников событий полковник В.В. Комаров: «Русская власть в 1863 году в руках М.Н. Муравьева была только на высоте своей задачи, это была власть строгая, но глубоко справедливая, она не уронила себя жестокостью, она имела в виду одно благо, она дала жизнь, счастье и спокойствие миллионам русского народа и ни одну минуту не преступала границ самообороны»[120].

Сам М.Н. Муравьев прекрасно понимал, какая роль принадлежала ему в формировании новых идейных основ российской политики на западных окраинах империи. «По счастью, проявления сепаратизма совпали с пробуждением нашего национального сознания и что отныне, отчасти по его (М.Н. Муравьева. – Прим. авт.) почину, это сознание никогда не ослабеет и сделается доминирующей нотой во всех проявлениях государственной жизни»[121].

Русское самосознание и православие в фокусе муравьевской политики.

Политика графа Муравьева была созвучна настроениям, преобладавшим в российском образованном обществе, и стимулировала пробуждение русского национального самосознания[122].

Следует пояснить, что в этот период этноним «русские» в государственном, церковном и общественном понимании означал общее название всех трёх восточнославянских народов: великороссов, малороссов и белорусов. Между великороссами, малороссами и белорусами не было чётких этнических границ, существовали широкие диалектные и культурно-бытовые переходные зоны. Благодаря первенствующему значению православной идентификации этноним «русские» носил инклюзивный (расширительный) характер, не замыкаясь на узко этнической составляющей. Вероисповедание в пореформенный период являлось важнейшим культурным признаком, определявшим групповую идентичность. Конфессиональная принадлежность и этническая идентичность были тесно взаимосвязаны.

Поэтому понятия «русский и «православный» считались синонимами, несмотря на то, что православными были и представители нерусских этнических групп. В Российской Православная церковь, несмотря на официальное самоопределение, неизменно подчеркивала свой этнический характер, отмечая традиционно установившуюся связь между вероисповеданием и этничностью. «Русский человек остаётся русским пока держится Православия, но он становится поляком, татарином, немцем и т.д., как скоро принимает римско-католичество, магометанство, лютеранство и т.п.»[123]

Воссоединение униатов с православием в 1839 г. привело к конфессиональному размежеванию этнически и культурно однородного белорусского крестьянства. Новые конфессиональные границы между православием и католичеством утверждались в Северо-Западном крае в качестве линии этнической демаркации между русским большинством и меньшинством, постепенно обретающим польскую идентичность.  Проведение этих границ создавало для государства и двух противоборствующих христианских Церквей объективные критерии принадлежности подданных к разным этническим группам, так как в регионах со смешанным православно-католическим населением, этнические идентичности зависели в первую очередь от конфессионального фактора.

Как отмечает Д. Сталюнас: «В начале 60-х гг., чиновники МВД при обработке данных национальной статистики обнаружили, что “племенное происхождение” … в низших сословиях затемнялось религиозным различием. Бытовало мнение, что и сами крестьяне так определяли свою национальную принадлежность. <…> Очень часто при определении национальной принадлежности крестьян главным критерием служила конфессия. Католики считались поляками (или, по крайней мере, «потенциальными поляками»), а православные – русскими («потенциально русскими»)[124].

Исторически существующая взаимосвязь между русской идентичностью и православием обусловила меры М.Н. Муравьева по изменению положения Православной церкви в Северо-Западном крае. Свою задачу генерал-губернатор выразил следующим образом: «Упрочить и возвысить русскую народность и православие так, чтобы не было и малейшего повода опасаться, что край может когда-либо сделаться польским. <…> Без содействия православного духовенства мы не можем надеяться на прочное водворение русской народности в том крае»[125].

Таким образом, усиление позиций православия рассматривалось в качестве необходимого условия утверждения русской идентичности Северо-Западного края. Исключая, разумеется, Ковенскую губернию, населенную литовцами. Для этого М.Н. Муравьевым были предприняты меры по улучшению материального положения православного духовенства, повышению его образовательного и социального статуса[126]. На основе государственного и частного финансирования началась реализация широкомасштабной программы строительства и реконструкции храмов. Восстанавливались древние православные святыни, на всенародные пожертвования, собранные в центральной России, приобретались церковная утварь и богослужебные книги.

За короткий срок (с 1863 по 1865 гг.) было построено 98 церквей; отремонтировано – 126; перестроено из костельных зданий – 16; построены 63 часовни. Как отмечал исследователь М. Носко: «Построенные при М.Н. Муравьеве православные храмы не только украсили внешний вид белорусских городов и деревень, но, прежде всего дали белорусам возможность духовного возрождения и вместе с тем – национальной самоидентификации»[127].

Благодаря решениям Виленского генерал-губернатора, православие, как Церковь русских социальных низов, получила возможность вступить в соперничество с эстетически и социально доминирующим польским католичеством в местностях со смешанным православно-католическим населением. Выведенная из экономической зависимости от польских помещиков, Православная церковь в Литве и Белоруссии получила внушительную государственную и частную поддержку, что позволило ей качественно усилить свои религиозные и социальные позиции среди православного населения. Начатые М.Н. Муравьевым и его сподвижниками социальные и материальные преобразования церковной жизни в западных епархиях Православной церкви – Литовской, Полоцкой, Минской и Могилевской – определили развитие механизмов формирования русской идентичности края вплоть до начала XX столетия.

Решения, принятые в сфере церковной политики, придавали модернизационным реформам М.Н. Муравьева особый традиционалистский характер. Инициированные реформами процессы секуляризации общественной жизни уравновешивались мерами по поддержке традиционного православия и развитию различных форм церковного образования и просвещения.

Польское восстание как форма «священной войны».

Имперское бюрократическое наступление на социально-экономические и культурные позиции колониальной польско-католической элиты, предпринятые Виленским генерал-губернатором, осуществлялось в условиях военного положения, с помощью чрезвычайных методов управления. Это относилось, в первую очередь, к практике уголовных наказаний лиц, участвовавших в восстании, а также административных и экономических ограничений, наложенных на деятельность польских помещиков и ксендзов.

В Северо-Западном крае вооруженные выступления местных польских сепаратистов в 1863 г. проходило под знаменами католицизма. Часть радикально настроенных ксендзов использовала авторитет священного сана и духовную власть над паствой для антиправительственной пропаганды и политической мобилизации повстанцев[128].

По словам М.Н. Муравьева: «Католическое духовенство никогда еще так дерзко и беззаконно как ныне, не заявляло своих преступных действий: призыв к мятежу раздается с высоты костельных кафедр; речи, пропитанные духом ненависти и разрушения, оглашают своды католических святынь, и даже некоторые исступленные проповедники сами берутся за оружие, присоединяются к шайкам бунтовщиков и предводительствуют некоторыми из них. Высшее же духовенство, владея главным и вернейшим средством к умиротворению края – призывом, во имя Божие, к порядку и законному долгу, умышленно бездействует, потворствуя, таким образом, кровавым смутам и беспорядкам»[129].

Внесение религиозных мотивов в вооруженный гражданский конфликт привело к увеличению отрядов польских сепаратистов из числа местной шляхты и способствовало расширению масштабов восстания в Северо-Западном крае[130]. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что выступления польских радикалов, именуемых «красными», поддержали христианские священнослужители. Союз «красных» радикалов и католических ксендзов обеспечил процесс вовлечения в восстание некоторого количества крестьян, прежде всего в Ковенской губернии. Как отмечал В. Ф. Ратч, «костел свою хоругвь обратил в знамя бунта», «мятеж пустил более прочные корни там, где гуще стояли костелы»[131].

События восстания свидетельствовали, что часть католического духовенства, опираясь на авторитет священного сана, использовала религиозную аргументацию в качестве идейного инструмента для призыва мирян к вооруженной борьбе с правительством. Такие призывы были рассчитаны на достижение мобилизационного эффекта. Участие в борьбе за освобождение Польши истолковывалось как святое и богоугодное дело, необходимое для защиты католической веры и католических святынь от поругания их «схизматиками» и «москалями»[132].

Следовательно, речь шла о таких действиях по управлению паствой, которые явно выходили за рамки духовных обязанностей католического клира и служили целям сугубо светским, – максимальному вовлечению населения в восстание и придание антиправительственной борьбе сакрального статуса «священной войны»[133].

О религиозной мотивации польского восстания, которую привнесло в него радикально настроенное католическое духовенство, писали дореволюционные историки, публицисты и очевидцы событий. Они характеризовали его как «ксендзовско-шляхетский» или «национально-религиозный мятеж»[134]. Анализ источников и сведения, собранные дореволюционными российскими исследователями, позволяют сделать вывод, что в вооруженном восстании наряду с политическими мотивами присутствовала и религиозная составляющая, выразителями которой была часть католического клира Северо-Западного края.

Что такое церковно-бюрократическая реконкиста?

Правительство не признавало участников польского восстания воюющей стороной. С государственной точки зрения это были мятежники, с оружием в руках выступившие против законного правительства. Поэтому ответной реакцией власти на вооруженный вызов местного католицизма стали меры чрезвычайного характера – судебные и административные репрессии против представителей мятежного католического клира, а также закрытие костелов и монастырей, клир и монашествующие, которых принимали участие в антироссийском восстании[135].

Помимо сугубо политических мотивов, которыми руководствовалась администрация края при конфискации церковных зданий, существовали мотивы правовые и религиозные, так как десятки костелов и каплиц были построены польскими помещиками незаконно, с откровенно прозелитическими целями[136].

Польское восстание 1863 г. только усилило религиозно-этническую и социальную неприязнь православного духовенства к католичеству, прибавив к ней и политические мотивы. По отзывам священников, ещё накануне восстания ксендзы стали открыто проповедовать ненависть к православным, заражая религиозной нетерпимостью свою паству[137]. Пропаганда, разжигающая межконфессиональную рознь, оказалась результативной. Польские мятежники принесли многим православным священнослужителям унижения, страдания, беды, а некоторым и мученическую смерть[138].

После трагических событий 1863 г. у верноподданного православного духовенства появились весомые основания испытывать религиозную, этническую и политическую неприязнь к польскому католичеству. Поэтому духовенство поддержало меры М.Н. Муравьева, направленные на ограничение силы и влияния местного католичества. Эта церковно-бюрократическая реконкиста стала составной частью политики системного обрусения Северо-Западного края, призванной интегрировать Северо-Западный край в состав Российской империи[139].

В административную реконкисту, начатую «сверху», включилась «снизу» социально и религиозно активная часть православного духовенства. Для него настало время предъявления счетов – исторических, религиозных, социальных, политических, этнических и личных для решительного и максимального вытеснения польского католичества из местностей, традиционно населенных русским православным населением[140]. В свою очередь администрация создала для этого необходимые политические и правовые условия[141].

Так, с 1864 г., в условиях военного положения, начался совместный административно-церковный процесс принудительного перераспределения богатой католической церковной собственности в пользу Православного церкви. Эти действия трактовались не только как заслуженное наказание за участие в мятеже, но и как восстановление исторической, религиозной и социальной справедливости, как долгожданное торжество униженного православия над высокомерной «латинской схизмой». В результате – приходское православное духовенство получало не только храмы, но и жилые дома ксендзов, землю и хозяйственные постройки.

К обвинениям католического клира и мирян в политически враждебном поведении, на основании которых администрация принимала решения о закрытии костелов, монастырей и каплиц, духовенство присовокупило свои, конфессиональные. В прошениях епископата и приходского духовенства, поданных администрации, появляется универсальная формулировка о том, что существование костела или каплицы в данной местности представляет собой «соблазн», и является «вредным» для интересов Православной церкви[142].

Как правило, речь шла о проявлениях «враждебной православию и правительству латино-польской пропаганды» среди «доверчивого» православного сельского населения[143].

Эти распространенные миссионерские и этнические аргументы приобретали политическую окраску и становились столь же весомыми для судеб костелов, как и обвинения духовных лиц, монашествующих и мирян в антиправительственных мятежных действиях. Единомыслие в оценках католицизма, проявленное администрацией и частью активного православного духовенства, позволило осуществить массовую конфискацию католической церковной собственности, что существенным образом ослабило институциональные позиции католичества в крае.

Поводом для закрытия католических храмов и часовен были не только вышеупомянутые обвинения в государственных преступлениях и противоправном прозелитизме, но и массовые переходы католиков в православие, происходившие в 1864-1868 гг., частью добровольно, частью с использованием административного ресурса. В случае, если переходил весь приход, иногда даже с ксендзом-настоятелем, или его большая часть, тогда костел закрывался и передавался в ведение Православной церкви. Иногда инициатива о закрытии костелов исходила от новообращенных в православие прихожан[144].

Результаты были впечатляющими. По подсчетам Д. Сталюнаса в пяти губерниях Северо-Западного края с 1864 г. по 1 июня 1869 г. были закрыты 377 костелов, монастырей и каплиц[145].

Участие в борьбе за независимость Польши в форме вооружённой борьбы, и противоправная миссионерская деятельность отдельных групп духовенства привели к тяжёлым негативным последствиям для Католической церкви как религиозного и социального института. В результате предпринятых администрацией чрезвычайных мер по закрытию костёлов и монастырей, институциональные позиции католичества на территории края, — религиозные, социальные, экономические и этнокультурные, к началу 70-х гг. XIX в. были значительно ослаблены[146].

Следует отметить, что политические репрессии против ксендзов за преступления против государства, закрытие костёлов, часовен и монастырей, кампания по обращению католиков в православие, то есть, чрезвычайная конфессиональная политика, была продиктована непосредственной реакцией правительства на вооруженный мятеж. Несмотря на столь впечатляющие проявления политической враждебности части католической иерархии и клира к российскому государству и православию, эта политика не исходила из общей правовой оценки Католической церкви как религиозно нетерпимой или преступной политической организации.

Предпринятые меры, несмотря на их масштабы и жесткость, носили ситуативный и ограниченный характер. Они не изменили, и не могли изменить легального положения Католической церкви как религиозного института, продолжавшего функционировать на основе статей 44-45 «Основных законов» Российской империи и действовавшего законодательства о веротерпимости. Католическая церковь в государстве по-прежнему сохраняла правовой статус «терпимой», государственной, находившейся под покровительством императора, её духовенство и епископат получали жалованье из казны, пользовались всеми установленными законом правами и сословными привилегиями[147].

В конечном итоге, в результате действий администрации и православного духовенства, влияние Римско-католической церкви на формирование идентичности Северо-Западного края было сокращено до размеров, политически безопасных для целостности Российской империи.

Подведём итоги

В завершение следует сказать, что задачи реформирования края, которые пришлось решать М.Н. Муравьеву в связи с попыткой насильственного отторжения края от России, привели к переменам в характере управления этой особой территориально-административной единицей империи. Одновременное осуществление разнонаправленных политических проектов, определяемых нами как модернизация, деколонизация и реконкиста, представляли собой систему мер, которые обеспечивали адресную практику репрессий и ограничений в отношении польско-католической элиты, с одной стороны, и столь же адресные решения, обеспечивавшие развитие русского крестьянского населения, с другой. В результате, польское дворянство и католическое духовенство, которые традиционно формировали представление о польской идентичности Северо-Западного края, перестали восприниматься правительством как политически лояльные высшие сословия.

В качестве социальной опоры российской власти М.Н. Муравьевым выдвигается крестьянское, в первую очередь, русское (православные белорусы, малороссы и старообрядцы) население края и православное духовенство. Правительственная ориентация на поддержку и развитие низших социальных сословий, и представлявшую их Православную церковь, придали представлениям о русской идентичности края новое политическое и статусное измерение. Русское самосознание белорусского населения и его православная вера стали рассматриваться в качестве ведущих социальных и политических факторов, способных в долгосрочной перспективе обеспечить целостность империи на ее западных рубежах.

Поэтому выстроенная М.Н. Муравьевым «система» управления краем получила дифференцированно направленный, целевой характер. По отношению к польско-католическому сообществу оно выступало как проявление внешнего господства с присущими ему ограничениями, языковыми запретами, принудительными финансовыми сборами и административным контролем. Муравьев заставил колониальную элиту края оплатить из собственных финансовых средств издержки, понесенные правительством при подавлении восстания, и в дальнейшем использовал эти средства в качестве ресурса своих реформ в пользу жертв колониальной зависимости и эксплуатации – «православия и русской народности».

По отношению же к русскому и литовскому населению Северо-Западного края администрация Муравьева выполняла внутреннюю регулирующую роль, направленную на его социально-экономическое, культурное и этническое развитие.

Практическим результатом осуществленных реформ и последующего действия введенной Муравьевым «системы» управления краем, стала радикальная ломка отмеченных выше колониальных отношений, вызванных длительным господством польско-католической элиты. Победа, одержанная графом Муравьевым в споре об идентичности Северо-Западного края, ввела в действие институты и социальные группы, работающие на сужение возможностей колониальной эксплуатации крестьянства в новых рыночных условиях. В свою очередь, деятельность таких субъектов деколонизации как Православная церковь, система народного просвещения и западнорусская интеллигенция сделали возможным этническое и культурное развитие крестьянства на основе традиций православия и ценностей общей русской культуры.

Глубокие преобразования, проведенные М.Н. Муравьевым за весьма короткий исторический срок, изменили исторический вектор развития Белоруссии и Литвы. Ползучей польской колонизации этого региона, продолжавшейся и после отмены крепостного права в 1861 г., впервые были противопоставлены не только твердость российской государственной власти, но и новые субъекты модернизации, формировавшиеся на местной этнической и религиозно-культурной почве.

В общем русле российских «Великих реформ» императора Александра II, региональные реформы графа Муравьева занимают особое место. Это, по сути, второе освобождение крестьян Северо-Западного края, предпринятое после издания манифеста 1861 г. Причем освобождение не только экономическое, социальное, но и национальное, культурное, движимое новыми идейными мотивами и ценностными установками. Уникальность М.Н. Муравьева как реформатора заключается, прежде всего, в том, что он сумел преодолеть сословную ограниченность, характерную для высшей российской бюрократии, и установил новые приоритеты в своей реформаторской деятельности. Виленский генерал-губернатор сумел привлечь внимание правительства и российского общества к Северо-Западному краю, как средоточию не только интересов государственных, но и интересов этнических, патриотических и церковных, основанных на исторической памяти, социальной ответственности и общерусской солидарности. Массовое проявление этнической и церковной поддержки белорусов и местного православия со стороны российского общества и российской государственной власти стало катализатором для подъема патриотизма и общерусского национального сознания середины 60-х годов XIX в.

Обширная деятельность М.Н. Муравьева, направленная на защиту интересов «униженных и оскорбленных», его истинный патриотизм, могучий реформаторский талант и непреклонная решимость, проявленная при защите Отечества, снискали ему благодарную память потомков в России и Белоруссии. И теперь, в год 150-летия со времени кончины Михаила Николаевича Муравьева, мы чтим светлую память великого реформатора, выполняя свой гражданский и патриотический долг.

Александр Юрьевич Бендин, доктор исторических наук, профессор кафедры богословия Института теологии Белорусского государственного университета (Минск)

[1]Ананьев С. В. М. Н. Муравьев-Виленский: политическая биография : дис. … канд. ист. наук. Саратов, 2007; Ананьев С. В. Конфессиональная политика М. Н. Муравьёва на посту генерал-губернатора Северо-Западного края в 1863–1865 гг. // Славянский сборник: Межвуз. сб. науч. тр. Саратов, 2008. С. 34-44; Комзолова А. А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. М., 2005; Долбилов М. Русский край, чужая вера: этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. М., 2010; Сталюнас Д. Этнополитическая ситуация Северо —Западного края в оценке М. Н. Муравьева (1863—1865) // Балтийский архив: Русская культура в Прибалтике. Вильнюс, 2003.  Т. VII.  С. 250—271; Федосова Э. П. Православие в Северо-Западном крае при графе Муравьеве: 1863–1865 гг. // История народов России в исследованиях и документах. М., 2007. – С. 192—218; Федосова Э.П. Граф М.Н. Муравьев-Виленский (1796-1866). Жизнь на службе империи. М., 2015; Гигин В. Ф. Оклеветанный, но не забытый // Неман. 2005. № 6. С. 127-139; Бендин А. Ю. Образ виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева в современной белорусской историографии // Беларуская думка. 2008. № 6. С. 42-46; Бендин А. Ю. Граф М.Н. Муравьев-Виленский и национальное пробуждение белорусского народа // Исторический поиск Беларуси: альманах / сост. А.Ю. Бендин. Мн., 2006. С. 53-77.

[2] «Готов собою жертвовать…». Записки графа М. Н. Муравьева об управлении Северо-Западным крае и усмирении в нем мятежа. М., 2009; Воспоминания современников о Михаиле Муравьеве, графе Виленском. М., 2014; Литовский государственный исторический архив. Далее: ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1864. Д. 1507. Л. 12-13; Виноградов А.А. Как создался в г. Вильне памятник графу М.Н. Муравьеву. Вильна, 1898. С. 3-60; Макаревский М. Граф Михаил Николаевич Муравьев, как церковно-общественный деятель в Северо-Западном крае. Вильна, 1898. С. 1-15; Миловидов А.И. Как создался памятник графу М.Н. Муравьеву // Русская старина, 1898. Т. 96. С. 691-698; Турцевич А. О. Краткий очерк жизни и деятельности графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1898. С. 1-64; Из бумаг архиепископа Минского Антония Зубко. Минск, 1900. С. 1-15; Киприанович Г. Я. Жизнь Иосифа Семашки, митрополита Литовского и Виленского и воссоединение западнорусских униатов с Православной церковью в 1839 г. 2-е изд. Вильна, 1897. С. 419, 421-429.

[3] Катков М.Н. Переписка с графом М.Н. Муравьевым // Русский вестник. 1897. № 8; Мосолов А. Н. Виленские очерки 1863-1865 гг. (Муравьевское время). СПБ., 1898;  Белецкий А.В. Открытие Музея графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1901; Циркуляр по Виленскому учебному округу за 1899 год. Вильна, 1899. С. 37; Романовский М. свящ. Очерк истории Белостокской двухклассной церковноприходской Владимирской школы // Гродненские епархиальные ведомости. 1902. № 16. С. 167; Беспристрастный. Смелость ксендзов // Литовские епархиальные ведомости. 1903. № 28-29. С. 222-223.

[4] Біч М. Беларускае адраджэнне ў XIX – пачатку XX ст. гістарычныя асаблівасці, узаемаадносіны з іншымі народамі. – Мн. 1993; Біч М. Паўстанне 1863-1864 гг. у Польшы, Беларусі і Літве. Энцыклапедыя Гісторыі Беларусі. Т.5. Мн. 1999. С.450; Каўка А. Беларускі вызваленчы рух: спроба агляду. Спадчына. 1991, № 5. С.6. Гiсторыя Беларусi: у 6 Т. Т. 4. Беларусь у складзе Расiйскай имперыi. (канец XVIII – пачатак XX ст).  // М. Бiч, В. Яноўская, С. Рудовiч i iнш. Мінск, 2005. С. 242-243; История Беларуси с древнейших времен до нашего времени.  Ковкель И.И., Ярмусик.  2-изд. С. 176-177; Нарысы гісторыі Беларусі: У 2 ч. Ч 1. М. Касцюк (гал.рэд.) і інш. Мінск, 1994. С. 328; Гiсторыя Беларусi з 1795 г. да вясны 1917 г. / Пад рэд. I.П. Крэня, I.I. Коўкеля. Мінск. 2001. С. 169; Таляронак С.В. Генерал М. М. Мураўёў-Вiленскi. Мінск, 1998.

[5] Нарысы гісторыі Беларусі: У 2 ч. Ч 1.  М. Касцюк (гал. рэд.) і інш. Мінск, 1994. С. 334.

[6] Бiч М. Беларускае адраджэнне ў XIX — пачатку XX ст.: гістарычныя асаблiвасцi, узаемаадносіны з іншымі народами. Мінск, 1993. С. 4; Снапкоўская С. У. Гісторыя адукацьі i педагагічнай думкі Беларусі (60-я гг. XIX — пачатак XX ст.). Мінск, 2001. С. 132; Яноўская В.В. Гісторыя хрысціянскай царквы ў Беларусі Мінск, 2002. С. 140; Грыгор’ева В. В., Завальнюк У. М., Навіцкі У. I., Філатава А. М. Канфесіі на Беларусі (канец XVIII-XX ст.). Мінск, 1998. С. 71; Смалянчук А.Ф. Паміж краёвасцю і нацыянальнай ідэяй. Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях. 1864 – люты 1917 г. СПб., 2004. С.120. Бачышча Ю. А. Каталіцкая царква ў нацыянальна-рэлігійнай палітыцы царызму ў Беларусi (1900–1914 гг.): аутарэф. дыс. … канд. гіст. навук. Мінск, 2003. С. 6; Шыбека З. Нарыс гісторыіі Беларусі. (1795-2002). Мінск, 2003. С. 100-110.

[7] Бендин А.Ю. Проблемы этнической идентификации белорусов 60-х гг. XIX – начала XX в. в современной историографии. / Исторический поиск Беларуси: альманах / сост. А.Ю. Бендин. Минск, 2006. С.19-21.

[8] Біч М. Паўстанне 1863-1864 гг. Кастусь Каліноўскі // Гістарычны альманах. 2002. Т. 6. С. 38; Церашковіч П. В., Чаквін І. У. Беларусы. Энцыклапедыя гісторыі Беларусі. Т.1. С. 471.

 [9] Практики внутренней колонизации в культурной истории России: сб. статей. / Под ред. А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Кукулина. Москва, 2012.

[10] Так неофициально называлась особая территориально-административная единица, созданная в начале 60-х гг. XIX в. в связи с нарастающей угрозой польского сепаратизма. В край входило шесть губерний: Ковенская, Виленская, Гродненская, Ви­тебская, Минская и Могилевская. Северо-Западный край находился в подчинении генерал-губернатора, резиденция которого находилась в г. Вильна. См: Гісторыя Беларусі. У 2 ч. Ч. 1. Ад старажытных часоў – па люты 1917 г. Пад рэд. Я.К. Новіка і Г.С. Марцуля. 3-е выд. Мінск, 2007. С. 278–279. Существование в Российской империи генерал-губернаторств, как особых административно-территориальных единиц, диктовалось задачами сохранения целостности государства. См: Ремнев А.В. генерал-губернаторская власть в XIX столетии: К проблеме организации регионального управления Российской империи // Имперский строй России в региональном измерении. Москва, 1997. С. 54.

Существовало и общее неофициальное название Западный, или Западно-Русский край, в который, наряду с Северо-Западным краем входил и Юго-Западный край с тремя малорусскими губерниями – Киевской, Волынской и Подольской. См: Атлас народонаселения Западно-Русского края по исповеданиям, составлен при Министерстве внутренних дел, в канцелярии заведующего устройством православных церквей в Западных губерниях. 2-е изд., исправ. и доп. СПб., 1864.

Употребление автором двух названий региона (Северо-Западный край, Белоруссия и Литва) обусловлено традицией, сложившейся в дореволюционной западнорусской историографии. В известной работе «Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края», говорилось о том, что «белорусы и литвины… населяют почти весь Северо-Западный край России, в иных случаях переступая за его пределы, а в других – не достигая их. Поэтому история Белоруссии и Литвы может быть отождествлена с историей Северо-Западного края России. См: Батюшков П. Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890. С. 1-2.

[11] Бабин В.Г. Государственная образовательная политика в Западных губерниях во второй половине XIX – начале XX в. / В. Г. Бабин // Власть, общество и реформы в России (XVI – начало XX в.): Материалы науч.-теор. конф. 8–10 декабря 2003 г. СПб., 2004. С. 199–200.

[12] Макарэвіч В.С. Трансфармацыя саціяльнай структуры дваранства Беларусі ў канцы XVIII – XIX ст. // Працы гістарычнага факультэта БДУ: Навук. зб. Вып. 4. / Рэдкал.: У. К. Коршук (адк. рэд.). Мн. С. 34.

[13] Айрапетов О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863-1864 гг.   [Электронный ресурс] // Западная Русь. Режим доступа: http://zapadrus.su/bibli/istfbid/-1863-1864-/292-2012-10-18-23-07-16.html (дата обращения: 20.03.16).

[14] Сборник статей, разъясняющих польское дело в Северо-Западном крае. Вып. второй / сост. С. Шолкович. Вильна, 1887. С. 295.

[15] Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Вып. первый / сост. и изд. С. Шолкович. Вильна, 1885. С. IV–V.

[16] Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России 1861-1904 гг. Состав, численность, корпоративная организация. М., 1979. С. 132-134.

[17] Белецкий А.В. Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1906. С. LVII.

[18] Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890. С. 369.

[19] Белецкий А.В. Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева C. XLIV

[20] Айрапетов О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863-1864 гг.  [Электронный ресурс] // Западная Русь. Режим доступа: http://zapadrus.su/bibli/istfbid/-1863-1864-/26-2012-10-16-16-11-50.html (дата обращения: 20.03.16).

[21] Комзолова А.А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. Москва, 2005. С. 31, 34.

[22] Всеподданнейший отчет графа М.Н. Муравьева по управлению Северо-Западным краем (с 1 мая 1863 г. по 17 апреля 1865 г.) // Русская старина. 1902. № 6. С. 494-495. Об этом явлении сообщал императору Николаю II, и министр внутренних дел И.Л. Горемыкин: «В первое время, по воссоединению края с Россией, правительство наше смотрело на западные губернии, как на польский край». ГАРФ. Ф. 543. Оп. 1. Д. 470. Л. 13.

[23] Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Вып. второй / сост. и изд. С. Шолкович. Вильна, 1887. С. XXXVI.

[24] Из работ, созданных в предреформенный период можно назвать труд М.О. Без-Корниловича «Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии с присовокуплением и других сведений, к ней же относящихся». СПб., 1855.

[25] Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 гг. в пределах Северо-Западного края. Часть первая. Переписка по политическим делам гражданского управления с 1 января 1862 по май 1863 г. Составил А.И. Миловидов. Вильна, 1913. С. XXIII-XXV.

[26] Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. Т. 1. СПБ., 2003. С. 36.

[27] Комзолова А.А. Арифметика русификации [Электронный ресурс] // Западная Русь. Режим доступа: http://zapadrus.su/rusmir/istf/755-arifmetika-rusifikatsii.html (дата обращения: 20.03.16).

[28] Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 гг. в пределах Северо-Западного края. Часть первая. С. XXV.

[29] Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890. С. XV–XVI.

[30] Атлас народонаселения Западно-Русского края по исповеданиям, составлен при Министерстве внутренних дел, в канцелярии заведующего устройством православных церквей в Западных губерниях. 2-е изд., исправ. и доп. СПб., 1864.

[31] Коялович М.О. Шаги к обретению России. Мн., 2011. С. 540.

[32] Миллер А. Русификации: классифицировать и понять // Ab imperio. 2002. № 2.

[33] Комзолова А.А. Арифметика русификации [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://zapadrus.su/rusmir/istf/755-arifmetika-rusifikatsii.html (дата обращения: 20.03.16).

[34] Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890. С. XVII.

[35] Памятная книжка Виленского генерал-губернаторства на 1868 год. / под ред. А.М. Сементовского. СПб., 1868.

[36] Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. С. XVII.

[37] Эткинд А. Русская литература, XIX век: Роман внутренней колонизации / Александр Эткинд // Новое литературное обозрение. 2003. № 59. С. 108–112.

[38] Северная почта. 1863. 19 марта.

[39] Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Выпуск первый. / Сост. С.В. Шолкович. Вильна, 1885; Сборник статей разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Выпуск второй. / Сост. С.В. Шолкович. Вильна, 1887; Вестник Юго-Западной и Западной России (1862-1864 гг.); Вестник Западной России. (1864-1871 гг.).

[40] РГИА. Ф. 1267. Оп. 1. Д. 3. Л. 2, 11, 22; Ф. 908. Оп. 1. Д. 171. Л. 3 об, 13; Ф. 970. Оп. 1. Д. 211. Л. 11 об; ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1866. Д. 46. Л. 56, 60 об, 67; Всеподданнейший отчет графа М.Н. Муравьева по управлению Северо-Западным краем (с 1 мая 1863 г. по 17 апреля 1865 г.) // Русская старина. 1902. № 6. С. 497; И.П. Корнилов. Русское дело в Северо-Западном крае: материалы для истории Виленского учебного округа преимущественно в Муравьевскую эпоху. Изд. 2-е, проверен. и доп. (посмертное). СПб., 1908. С. 280-281; Ратч В. Сведения о польском мятеже 1863 года в Северо-Западной России. Т. 1. Вильна, 1867. С. 125.

[41] Макарий (Булгаков), митр. Московский и Коломенский. История Русской церкви. Кн. 6. М. 1996. С. 147-275, 400-579; Карташев А.В. Очерки по истории Русской церкви Т. 1. М. 1997. С. 531-676; Карташев А.В. Т. 2. С. 267-310; Смолич И. К. История Русской церкви. 1700-1917.  Часть 2. М., 1997. С. 284-344; Киприанович Г.Я.  Исторический очерк православия, католичества и унии в Белоруссии и Литве. Мн. 2006; Чистович И. Очерк истории Западно-Русской Церкви. Часть первая. СПб., 1882. Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890; Шавельский Г. прот. Последнее воссоединение с Православной церковью униатов Белорусской епархии (1833-1839 гг.). СПб., 1910.

[42] Миловидов А.И. Заслуги графа Муравьёва для Православной церкви в Северо-Западном крае / А.И. Миловидов. Харьков, 1900. С. 2–4.

[43] Польский патриотизм не отказывается от своих притязаний: он считает Польшей все те истинно русские области, где в прежнее время, огнём и мечём и католической пропагандой распространялось польское владычество. См: М.Н. Катков. 1863 год. Собрание статей по польскому вопросу, помещавшихся в Московских ведомостях, Русском вестнике и Современной летописи. Выпуск первый. М., 1887. – С. 28; Манифест Центрального национального комитета от 22 января 1863 года [Электронный ресурс] // Союз русских Литвы. Режим доступа: http://sojuzrus.lt/rarog/proza/493-vosstanie-1863-goda-vospominaniya-grafa-mnmuraveva.html (дата обращения: 20.03.16).

[44] Гильфердинг А.Ф. В чем искать разрешение польскому вопросу. / Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Вып. первый / сост. и изд. С. Шолкович. Вильна, 1885. С. 31.

[45] Hechter H. Internal Colonialism: The Celtic Fringe in British National Development. London: Routledge, 1975.

[46] Брянцев П.Д. Польский мятеж 1863 г. Вильна, 1892. – С. 145; Правда, А.И. Миловидов называет другую цифру. По его подсчетам с 1856 по 1862 гг. были построены около 200 молитвенных католических домов. См: Миловидов А.И. Церковно-строительное дело в Северо-Западном крае при графе М.Н. Муравьеве // Вестник Виленского Православного Свято-Духовского братства. 1913. № 1. С. 10.

[47] Белов Ю.С. Правительственная политика по отношению к неправославным вероисповеданиям   России в 1905-1907 гг.: дис. … на соискание ученой степени канд. ист. наук. СПб., 1999. С. 236.

[48] Иосиф (Семашко) митр. Записки. СПб., 1883. Т. 2. С. 194-196; 642-648.

[49] Киприанович Г.Я. Жизнь Иосифа Семашки, митрополита Литовского и Виленского и воссоединение западно-русских униатов с Православной церковью в 1839 году. Вильна, 1893. С. 273-275.

[50] Беднов В.А. Православная церковь в Польше и Литве (по Volumina Legum). Минск, 2002. С. 306-311; Извеков Н.Д. Исторический очерк состояния Пра­вославной церкви в Литовской епархии с 1839-1889 гг. М., 1889. С. 286; Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 12. С. 442; Национальный исторический архив Беларуси (далее – НИАБ). Ф.136. Оп.1. Д. 31261. Л. 4; Ф.136. Оп.1. Д. 30932. Л. 18 -20, 77; Ф. 136. Оп. 1. Д. 31411. Л. 1; Ф.136. Оп.1. Д. 31448. Л.1-2.

[51] Цит. по: Красножен М. Иноверцы на Руси. Т. 1. Положение неправославных христиан в России. Юрьев. 1900. С. 79-80.

[52] Юдин А. Исторические этапы взаимных отношений церквей Востока и Запада // Введение к книге: Православие и католичество: от конфронтации к диалогу. Хрестоматия. М., 2001. С. 76; Литовские епархиальные ведомости. 1863. №12. С. 425-432; НИАБ. Ф. 136. Оп. 1. Д. 31740. Л. 4.

[53] Миловидов А.И. Заслуги графа М. Н. Муравьева для Православной церкви в Северо-Западном крае. Харьков, 1900. С. 20; РГИА. Ф. 821. Оп. 10. Д. 44. Л. 204-205.

[54] Шавельский Г. прот. Последнее воссоединение с Православной церковью униатов Белорусской епархии. СПб., 1910. С. 378.

[55] Сборник статей, разъясняющий польское дело по отношению к Западной России. Вып. 2. Сост. и изд. С. Шолкович. Вильна, 1887. С. 278; Литовские епархиальные ведомости. 1864. № 16. С. 572; Комзолова А.А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. М., 2005. С. 34.

[56] Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 13. С. 475; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 1898. Д. 101. Л.Г. Л. 37.

[57] Евлогий (Георгиевский) митр. Путь моей жизни: Воспоминания. М., 1994. С. 133.

[58] Миловидов А.И. Церковно-строительное дело в Северо-Западном крае при графе М.Н. Муравьеве // Вестник Виленского Православного Свято-Духовского братства. 1913. № 1. С. 11; НИАБ. Ф. 136. Оп. 1. Д. 31347. Л.1; Ф. 136. Оп. 1. Д. 30932. Л. 19 об.

[59] Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890. С. 363.

[60] НИАБ. Ф. 136. Оп. 1. Д. 31261. Л. 4; Ф. 136. Оп. 1. Д. 31448. Л. 2.

[61] Литовские епархиальные ведомости. 1864. № 16. С. 579-580; № 23. С. 876-877.

[62] Бендин А.Ю. Проблемы веротерпимости в Северо-Западном крае Российской империи (1863-1914 гг.) : дис. … д-ра ист. наук. СПб., 2013. С. 218-222.

[63] Сталюнас Д. Границы в пограничье: белорусы и этнолингвистическая политика Российской империи на западных границах в период великих реформ //Ab imperio. 2003. № 1. С. 279.

[64] Малышевский И.И. Западная Русь в борьбе за свою веру и народность. СПб., 1894; Смолич И.К. История Русской церкви. 1700-1917. Часть вторая. М., 1997. С. 288-290.

[65] Смолич И.К. История Русской церкви. С. 297.

[66] Уставы духовных дел иностранных исповеданий // Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. СПБ., 1857. Ст. 11-133.

[67] Сборник материалов по вопросам о смешанных браках и о вероисповедании детей от этих браков. СПб., 1906. С. 510.

             [68] Айрапетов О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863-1864 гг. // Русский сборник: исследования по истории России. / ред-сост. О.Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти. Т. XV. Польское восстание 1863 года. М., 2013. С. 15.

[69] Белецкий А.В. Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1906. С. LVIII.

[70] Ратч В.Ф. Сведения о польском мятеже 1863 года в Северо-Западной России. Т.1. Вильна, 1867. С. 124.

[71] Мосолов А.Н. Виленские очерки 1863-1865 гг. (Муравьевское время). СПБ., 1898. С. 108.

[72] Брянцев П.Д. Польский мятеж 1863 г. Вильна. 1892. С. 66-83.

[73] Белецкий А.В. Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1906. С. LVI

[74] Белецкий А.В. Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1906. С. LVI. Маевский И. Гродненская процессия 14 августа 1861 года // Русская старина. 1891. № 5. С. 489-497; НИАБ. Ф. 295. Оп.1. Д. 1497. Л. 26, 34.

[75] Айрапетов О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863-1864 гг. [Электронный ресурс] // Режим доступа: http://zapadrus.su/bibli/istfbid/-1863-1864-/26-2012-10-16-16-11-50.html (дата обращения: 20.03.16).

[76] Комзолова А.А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. Москва, 2005. С. 36.

[77]Муравьев М.Н. Записки о мятеже в Западной России // Русская старина. 1883. № 1. С. 135

[78] Цылов Н. Сборник распоряжений графа Михаила Николаевича Муравьева по усмирению польского мятежа в северо-западных губерниях.1863-1864. Вильна, 1866. С. 105-106.

[79] Восстание в Литве и Белоруссии 1863-1864 гг. Москва, 1965. С. 3-4.

[80]  Муравьев М. Н. Записка о некоторых вопросах по устройству Северо-Западного края // Русский архив. 1885. № 6. С. 186-187.

[81] Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Вып. первый / сост. и изд. С. Шолкович. Вильна, 1885. С. 34–35.

[82] НИАБ. Ф. 1430. Оп. 1. Д. 31366. Л. 29-31, 82; Ф. 1430. Оп. 1. Д. 31382. Л. 1-2, 61; Ф. 295. Оп. 1. Д. 1517 б. Л. 5-6.

[83] Миловидов А. И. Заслуги графа Муравьёва для Православной церкви в Северо-Западном крае. Харьков, 1900. С. 2-4.

[84] Жиркевич А.В. Сонное царство великих начинаний (к столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова). Вильна. 1911. С. 8-9.

[85] Политические записки графа М. Н. Муравьева // Русский архив. 1886. № 6. С. 186–199; Граф М.Н. Муравьёв. Глава III. Записки его об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нём польского мятежа 1863–1864 гг. // Русская старина. 1883. № 1. С. 134–139; Всеподданнейший отчёт графа М. Н. Муравьева по управлению Северо-Западным краем // Русская старина. 1902. № 6. С. 487–510.

[86]  ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1864. Д. 2096. Л. 3.

[87] Грыгор’ева В.В., Завальнюк У. М., Навіцкі У. I., Філатава А. М. Канфесіі на Беларусі (канец XVIII-XX ст.). Мінск, 1998. С. 61.

[88] Каспэ С.И. Империя и модернизация. Общая модель и российская специфика. Москва, 2001. С.151.

[89] Всеподданнейший отчет графа М.Н. Муравьёва по управлению Северо-Западным краем (с 1 мая 1863 г. по 17 апреля 1865 г.) // Русская старина. 1902. № 6. С.495-497.

[90] Миловидов А. К 50-летию освобождения крестьян Северо-Западного края. Вильна, 1911.

[91] Всеподданнейший отчёт графа М. Н. Муравьёва по управлению Северо-Западным краем // Русская старина. 1902. № 6. С. 497.

            [92] Всеподданнейший отчет графа М.Н. Муравьёва по управлению Северо-Западным краем (с 1 мая 1863 г. по 17 апреля 1865 г.)  // Русская старина. 1902. № 6. С. 490-452; Политические записки графа М.Н. Муравьёва // Русский архив. –1886. № 6. С. 187-199; Граф М.Н. Муравьёв. Глава III. Записки его об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нём польского мятежа 1864-1865 гг. // Русская старина. 1883. №1. С. 134-139; Миловидов А.И. Заслуги графа М.Н. Муравьёва для Православной Церкви в Северо-Западном крае. Вильна, 1900. С.1-3; Миловидов А.И. Участие молодёжи Северо-Западного края в мятеже 1863г., и вызванная им реформа местных учебных заведений (по архивным материалам). Вильна, 1904. С.13-27; Миловидов А.И. К 50-летию освобождения крестьян Северо-Западного края. Вильна, 1911. С. 45-49; Корнилов И.П. Русское дело в Северо-Западном крае. Материалы для истории Виленского учебного округа преимущественно в Муравьёвскую эпоху. 2-е изд., проверен. и доп. (посмертное). Вып. первый. СПб., 1908. С. 82-86; ЛГИА. Ф. 378. Оп.1864. Д. 2096. Л.1-5; Ф. 378. Оп.1866. Д.46. Л.11, 18, 33, 50, 56, 60, 72.

[93] Грыгор’ева В. В., Завальнюк У. М., Навіцкі У. I., Філатава А. М. Канфесіі на Беларусі (канец XVIII-XX ст.). Мінск, 1998.  С. 60.

[94] По утверждению М. Н. Муравьева: «По окончании вооруженного восстания, … оставалось приступить к восстановлению и упрочению русской народности и православия в крае, в котором они были подавлены многие десятки лет и совершенно забыты, ибо и сами русские, жившие в тех губерниях, не считали себя русскими, а край тот считали принадлежностью Польши». См.: Всеподданнейший отчет графа М.Н. Муравьева по управлению Северо-Западным краем (с 1 мая 1863 г. по 17 апреля 1865 г.) // Русская старина. 1902. № 6. С. 494-495: Бендин А. Ю. Граф М. Н. Муравьев-Виленский и национальное пробуждение белорусского народа в 60-е гг. XIX в. / Исторический поиск Беларуси. Альманах. Минск, 2006. С. 53–77.

[95] Корнилов И.П. Общие замечания к отчёту о состоянии народных училищ Виленского учебного округа за 1864 г. Вильна, 1865. С. 51–57.

[96] Сборник статей, разъясняющих польское дело в Северо-Западном крае. Выпуск второй / сост. С. Шолкович. Вильна, 1887. С. 447; Сталюнас Д. Границы в пограничье: белорусы и этнолингвистическая политика Российской империи на западных границах в период великих реформ // Ab Imperio. 2003. № 1. С. 261-292; Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало ХХ в.). – Т. 1. – СПб., 1999. – С. 40–41; Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М., 2000. С. 177.

[97] Мосолов А.Н. Виленские очерки 1863-1865 гг. (Муравьевское время). СПб., 1898. С. 8.

[98] Манифест Центрального национального комитета от 22 января 1863 года [Электронный ресурс] // Союз русских Литвы. Режим доступа: http://sojuzrus.lt/rarog/proza/493-vosstanie-1863-goda-vospominaniya-grafa-mnmuraveva.html (дата обращения: 20.03.16).

[99] Миловидов А. И. Участие молодежи Северо-Западного края в мятеже 1863 г и вызванная им реформа местных учебных заведений (по архивным материалам).  Вильна, 1904. С.7-23.

[100] Муравьев М.Н. Политические записки графа М.Н. Муравьева // Русский архив. 1885. № 6. С. 186-187.

[101] НИАБ. Ф. 1430. Оп. 1. Д. 46935. Л. 4.

[102] Мосолов А.Н. Виленские очерки 1863-1865 гг. (Муравьевское время). СПб., 1898. С. 104.

[103] Муравьев М.Н. Записка о некоторых вопросах по устройству Северо-Западного края // Русский архив. 1885. № 6. С. 186-187.

[104] Комзолова А.А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. М., 2005. С. 109.

[105] Корнилов И.П. Общие замечания к отчету о состоянии Виленского учебного округа за 1864 год. Вильна, 1865. С. 5; Миловидов А.И. Участие молодежи Северо-Западного края в мятеже 1863 года и вызванная им реформа местных учебных заведений (по архивным материалам). Вильна. 1904.

[106] Становский И. К 50-летию Виленской дирекции народных училищ и начальных школ в губернии. Вильна. 1914. С. 3-11.

[107] Корнилов И.П. Общие замечания к отчету о состоянии Виленского учебного округа за 1864 год. С. 6-7,18-20.

[108] Муравьев М.Н. Глава III. Записки его об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нем польского мятежа 1864–1865 гг. // Русская старина. 1883. № 1. С. 134–139; Миловидов А.И. Заслуги графа М.Н. Муравьева для Православной церкви в Северо-Западном крае. Вильна, 1900. С. 1-3; Миловидов А.И. Участие молодежи Северо-Западного края в мятеже 1863 г и вызванная им реформа местных учебных заведений (по архивным материалам). Вильна, 1904. С. 13-27; Корнилов И.П. Русское дело в Северо-Западном крае. Материалы для истории Виленского учебного округа преимущественно в Муравьевскую эпоху. 2-е изд., проверен. и доп. (посмертное).  Вып. 1. СПб., 1908. С. 82-86.

[109] Свод Законов Российской империи. Т. 11, ч. 1. СПб., 1893. Ст. 3549.

[110] Корнилов И.П. Русское дело в Северо-Западном крае: Материалы для истории Виленского учебного округа преимущественно в Муравьёвскую эпоху. 2-е изд. Выпуск первый. СПб., 1908. С. 218–219, 280–281.

[111] Корнилов И.П. Общие замечания к отчёту о состоянии Виленского учебного округа за 1864 год. Вильна, 1865. С. 4.

[112] Киприанович Г.Я. Исторический очерк православия, католичества и унии в Белоруссии и Литве. Минск, 2006. С. 323–333.

[113] Миловидов А.И. Краткий исторический очерк Виленской публичной библиотеки. (По поводу 35-летия ее существования)». Вильна, 1903. – С. 4; «Что такое Западный край? – писал один из руководителей восстания З. Сераковский —  Высший и средний класс в нем представляют поляки или, говоря точнее, литовцы и русины, принявшие добровольно польский язык, польские стремления, одним словом, польскую цивилизацию. Все, что думает об общественных делах, все, что читает и пишет в Западном крае — все это совершенно польское». Цит по: Айрапетов О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863-1864 гг.  [Электронный ресурс] // Западная Русь. Режим доступа: http://zapadrus.su/bibli/istfbid/-1863-1864-/26-2012-10-16-16-11-50.html (дата обращения: 20.03.16).

[114] Миловидов А.И. Заслуги графа М.Н. Муравьева. С. 1.

[115] Из бумаг архиепископа Минского Антония Зубко. Минск, 1900. С. 1.

[116] Сидоров А.А. Польское восстание 1863 года. Исторический очерк. СПб., 1903. С. 228; Виноградов А.А. Как создался в г. Вильне памятник графу М.Н. Муравьеву. Вильна, 1898. С. 3-60; Макаревский М. Граф Михаил Николаевич Муравьев, как церковно-общественный деятель в Северо-Западном крае. Вильна, 1898. С. 1-15; Миловидов А.И. Как создался памятник графу М.Н. Муравьеву // Русская старина. 1898. Т. 96. С. 691-698; Турцевич А.О. Краткий очерк жизни и деятельности графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1898. С. 1-64.

[117] Миловидов А. К 50-летию освобождения крестьян Северо-Западного края. Вильна, 1911. С. 34-35; Миловидов А. Заслуги графа М.Н. Муравьева для Православной церкви в Северо-Западном крае. Харьков. 1900. С. 2.

[118] Виленский вестник. 19 марта 1863 г.; 9 мая 1863 г.; 18 июня 1863 г.; 27 июня 1863 г.; 29 июня 1863 г.; 16 июля 1863 г.; 8 августа 1863 г.; 10 августа 1863 г.; 17 августа 1863 г.; Северная почта. 8 мая 1863 г.; 25 мая 1863г.

[119] Политические записки графа М.Н. Муравьева // Русский архив. 1886. № 6. С. 186–199.

[120] Цит. по: Пороховщиков А. Подвиг Муравьева – настольная книга правителям и правительствам. СПб., 1898. С. 48.

[121] Мосолов А.Н. Виленские очерки 1863-1865 гг. (Муравьевское время). СПб., 1898. С. 243.

[122] Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало ХХ в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: в 2 т. 2-е изд., испр. СПб.,1999. Т. 1. С. 37.

[123] Всеподданнейший отчёт обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. С.125.

[124] Сталюнас Д. Границы в пограничье: белорусы и этнолингвистическая политика Российской империи на западных границах в период великих реформ // Ab imperio. 2003. № 1. С. 279-280.

[125] Политические записки графа М.Н. Муравьёва // Русский архив. 1886. № 6. С. 186-187, 191.

[126] Грыгор’ева В. В., Завальнюк У. М., Навіцкі У. I., Філатава А. М. Канфесіі на Беларусі (канец XVIII-XX ст.). Мінск, 1998. С. 64.

[127] Носко М.М. Виленский генерал-губернатор М.Н. Муравьев и православное храмостроительство в Беларуси. / Исторический поиск Беларуси. Сост. А.Ю. Бендин. Минск, 2006. С. 200-201.

[128] Восстание в Литве и Белоруссии 1863-1864. Москва, 1965. С. 95-101; Зайцев В.М. Социально-сословный состав участников восстания 1863 г. (опыт статистического анализа). М., 1973. С. 106, 114; Всеподданнейший отчет графа М.Н. Муравьева по управлению Северо-Западным краем (с 1 мая 1963 г. по 17 апреля 1865 г.) // Русская старина. 1902. № 6. С. 488, 491, 496; ЛГИА. Ф. 378. Оп.1866. Д. 46. Л. 12, 18, 33, 50, 72; Ф. 378. Оп.1864. Д. 2096. Л. 5.

[129] Виленский вестник. 27 июня 1863 г.

[130] Виленский вестник. 9 февраля 1863 г.; 12 февраля 1863; 25 мая 1863 г; 1 июня 1863 г.; 11 июля 1863г.; 24 августа 1863 г.; День. 5 октября (№ 40) 1863 г. С. 19.

[131] Ратч В.Ф. Сведения о польском мятеже 1863 года в Северо-Западной России. Т.1. Вильна, 1867. С. 215, 250-251.

[132] Байкова С.М. О движущих силах восстания 1863 г. С. 250; Ратч В.Ф. Сведения о польском мятеже в Северо-Западной России Т.1. Вильна, 1867. С. 129; Мосолов А.Н. Виленские очерки. С. 107-108; Ратч В.Ф. Сведения о польском мятеже. С. 123-124, 129, 212-213; Сборник распоряжений графа М.Н. Муравьева по усмирению польского мятежа в Северо-Западных губерниях. / Сост. Н.И. Цылов. Вильна, 1866. С. II, 105; Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева. / Сост. А.В. Белецкий. Т.1. Вильна, 1906. С. XLIII, LII-LV; Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 гг. в пределах Северо-Западного края / Сост. А.И. Миловидов. Ч. 1. Вильна, 1913. С. XXXIX-XL, XLVIII-XLIX.

[133] Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 гг. в пределах Северо-Западного края. / Сост. А.И. Миловидов. Ч. 2. Вильна, 1915. С. LVII, LXI.

[134] Мосолов А.Н.  Виленские очерки. С. 145; Ратч В.Ф. Сведения о польском мятеже. С. 214; Тесля А.А. «Польский вопрос» в передовицах М.Н. Каткова в «Московских ведомостях» в 1863 г. // Ученые заметки ТОГУ. 2011. Т. 2. № 2. С. 92-93; Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. / Сост. С. Шолкович. Вып. 1. Вильна, 1885; Виленский сборник. / Сост. В.П. Кулин. Т.1. Вильна, 1869; Русин. Голос Русского. Ответ «ксендзу-русину» // Вестник Юго-Западной и Западной России. Т. IV. 1864. C. 28-29; Лясковский А.И. Литва и Белоруссия в восстании 1863 г. (по новым архивным материалам). Берлин. 1939. С. 80-81; Белецкий А.В. Римско-католические епархиальные семинарии: Виленская и Тельшевская. Вильна, 1887. С. 3-5.

[135] Комзолова А.А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху великих реформ. Москва, 2005. С. 70-71, 94-95; Лясковский А.И. Литва и Белоруссия в восстании 1863 г. (по новым архивным материалам). Берлин. 1939. С.122.

[136] Миловидов А.И. Меры, принятые графом М. Н. Муравьевым к ограждению православного населения от латино-польской пропаганды в Северо-Западном крае. Вильна, 1900. – С. 15; Муравьев М.Н. Глава III. Записки его об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нем польского мятежа 1863-1864 гг. // Русская старина. 1883. № 1. С. 138-139; НИАБ. Ф. 136. Оп.1. Д. 31223. Л. 1-2; Ф.136. Оп.1. Д. 31248. Л. 1-2; Ф. 136. Оп. 1. Д. 31420. Л. 1.

[137] Грыгор’ева В. В., Завальнюк У. М., Навіцкі У. I., Філатава А. М. Канфесіі на Беларусі (канец XVIII-XX ст.). Мінск, 1998. С. 60; Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 12. С. 425.

[138] Извеков Н.Д. Исторический очерк состояния Православной церкви в Литовской епархии за время с 1839-1889 гг. М., 1889. С. 286, 364; Киприанович Г.Я. Исторический очерк православия, католичества и унии в Белоруссии и Литве. Минск, 2006. С. 270; Щеглов Г.Э. 1863-й. Забытые страницы. Минск, 2005. С. 11-44; Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 10. С. 330-335; № 11. С. 372-383; № 12. С. 410-423; № 13. С. 457-463; № 14. С. 512-520; № 15. С. 567-575; № 17. С. 655-659.

[139] Миловидов А.И. Заслуги графа М.Н. Муравьева для Православной церкви в Северо-Западном крае. Харьков, 1900. С. 3, 13-14; ЛГИА. Ф. 378. Оп.1864. Д. 2096. Л. 3-8.

[140] Сталюнас Д. Роль имперской власти в процессе массового обращения католиков в православие в 60-е годы XIX столетия // Lietuviu kataliku mokslo akademijos. Metrastis XXVI. Vilnius. 2005. С. 344; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 1898. Д.101. Л.Г. Л. 37-38.

[141] Высочайшими повелениями от 23 июня 1864 г., от 14 апреля 1866 г. и от 3 сентября 1866 г. генерал-губернатор Северо-Западного края получал право закрывать монастыри, костелы и каплицы «существование коих оказывается особенно вредным и закрытие коих будет признано генерал-губернатором необходимым», с предварительным уведомлением об этом министра внутренних дел. РГИА. Ф. 821. Оп. 125. Д. 298 а. Л. 1-3, 60-61,111-112, 118.

[142] Хроника моей жизни. Автобиографические записки высокопреосвященнейшего Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. Т. 4. (1868-1874 гг.). Святотроицкая Сергиева Лавра. 1902. С. 54; НИАБ. Ф.136. Оп.1. Д. 31343. Л. 1-2; Ф. 136. Оп. 1. Д. 31330. Л. 11; Ф. 136. Оп. 1. Д. 31181. Л. 17; Ф.136. Оп.1. Д. 31347. Л.1-4.

[143] НИАБ. Ф.136. Оп.1. Д. 31365. Л. 1-9; Ф. 295. Оп.1. Д. 2170. Л. 6-11.

[144] НИАБ. Ф. 295. Оп.1. Д. 1917. Л. 1-2; Ф. 295. Оп.1. Д. 1926. Л. 259; Ф.136. Оп.1. Д. 31356. Л.1-2, 7; Ф.136. Оп. 1. Д. 31828. Л. 21.

[145] Сталюнас Д. Роль имперской власти в процессе массового обращения католиков в православие в 60-е годы XIX столетия // Lietuviu kataliku mokslo akademijos. Metrastis XXVI. Vilnius. 2005. С. 331; ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1869. Д. 946. Л. 1-29.

[146] РГИА. Ф. 821. Оп.150. Д.7.  Л. 62-68; ЛГИА. (Политическое отделение) Ф. 378. Оп.1867. Д. 147. Л.7, 13, 22; Ф. 378. Оп. 1869. Д.1289. Л.1-26; Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. (далее — ОР РНБ). Ф.16. Ед. хр. 51. Л.13. Брянцев П.Д. Польский мятеж 1863 г. Вильна, 1892. С. 67.

[147] Основные государственные законы // Свод законов Российской империи. Т. 1, ч.1. СПб., 1857. Ст. 44-45; Свод учреждений и уставов управления духовных дел иностранных исповеданий христианских и иноверных // Свод законов Российской империи. Т. 11, ч.1. СПб., 1857.

Оставить комментарий