Александр Гронский: Жертвы, герои и враги в мифологии белорусского национализма

OLYMPUS DIGITAL CAMERA
OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Жертвы, герои и враги в мифологии белорусского национализма

Автор: Александр Дмитриевич Гронский, кандидат исторических наук, заместитель руководителя Центра евразийских исследований минского филиала Российского государственного социального университета (Минск)

В статье рассматривается формирование белорусским национализмом образа врага, жертвы и героя. Указывается, что эти образы направлены в основном на создание антироссийского дискурса. Именно Россия или русские выступают в образе врага, белорусы – в образе жертвы, а в образе белорусских героев выступают поляки, боровшиеся с Российской империей за возрождение Польши. Делается вывод, что данный взгляд характерен для активного меньшинства белорусов, пассивное большинство относится к истории более адекватно, однако меньшинство имеет возможности транслировать свою мифологию на массу, что может привести к формированию конструированной исторической памяти, которая заменит естественную историческую память.

Ключевые слова: враг, жертва, герой, Российская империя, Россия, Белоруссия, А.В. Суворов, К. Калиновский, польские восстания

The article dwells on the shaping of the images of the enemy, the victim and the hero by the Belarusian nationalism. It is pointed out that these images are mostly aimed at the creation of the anti-Russian discourse. It is Russia and the Russians that are presented as the enemy, the Belarusians as the victim, and the Poles that fought against the Russian Empire for the national revival of Poland as the Belarusian heroes. The author concludes that such an approach is typical of the active minority of the Belarusians, and the passive majority treats the history more adequately, but the minority has got opportunities to convey their mythology to the masses. This can lead to the formation of the constructed historical memory which can replace the natural historical memory.

Key words: the enemy, the victim, the hero, Russian Empire, Russia, Russian Empire, Byelorussia, A.V. Suvorov, K. Kalinowski, Polish rebellions

Формирование политических идей связано с представлениями о себе как о группе, выделяемой из иных групп. Для выделения собственной группы существует достаточно много способов. В частности, заинтересованные лица могут формировать некие маркеры, которые будут формировать представления о принадлежности к данной группе, о границах между своей группой и другими группами, а также давать оценку тому или иному событию, персонажу или явлению. Для таких целей подходят различные способы, в том числе и формирование образов врагов, жертв и героев, актуальных для данной группы. Эти образы вплетаются в существующие или создаваемые идеи, освящая их различными представлениями о прошлом и настоящем, о своих и чужих, о героях, врагах и жертвах. Однако иногда происходят сбои в формировании идей, т.к. члены группы, на которых эти идеи направлены, не принимают их в силу собственных представлений, житейского опыта, исторической памяти, политических влияний и других факторов. Причём оценки, используемые в формировании характеристики врага, жертвы или героя, могут быть как относительно объективными, так и сугубо субъективными, базирующимися на предположениях и фальсификациях. Часто эти образы (врага, героя и жертвы) формируется в настоящем, а потом переносится на ранние периоды истории, даже если в те времена нынешние отношения отсутствовали. Образы врага, героя и жертвы формируется заинтересованной группой лиц, которой может выступать государственная элита, партийная номенклатура, активисты общественных объединений, представители творческой интеллигенции, публицисты, писатели, учёные и псевдоучёные, политики. Эти люди любят говорить не только от своего имени, а от имени всех и часто не видят «ничего зазорного в том, чтобы своё мнение выдавать за мнение народа»[1].

Всё же собственную группу необходимо как-то выделять из остальных. Выделение своей группы из остальных похожих групп строится на придании последним негативных характеристик. Один из таких методов – закрепление за определённой группой или человеком образа врага. «Образ врага – это качественная (оценочная) характеристика (имидж), сформированная в общественном сознании»[2].

Определение кого-то как врага ведётся разными путями. В более простых случаях кого-либо попросту называют врагом. При этом заинтересованные в формировании образа врага лица предлагают поверить такому определению на слово, ссылаются на определённые авторитеты или общественное мнение, иногда готовят доказательную базу, состоящую обычно из подобранных определённым образом источников, знакомство с которыми заставляет сделать вывод о том, что некто есть враг. В этом случае, знакомясь с предложенными документами, человек попросту подтверждает сам для себя те выводы, которые сделали до него. Таким образом ведётся любая современная этнофобская пропаганда, когда на показ выставляются лишь негативные исторические примеры и характеристики, большая часть из которых (а может и все) попросту выдумана. К тому же негативные характеристики, свойственные одному лицу, можно распространить на целую группу. И если для одного лица эти характеристики будут верны, то для всей группы они могут быть вообще незначительными или практически отсутствующими. Так формировался образ врага из противников в гражданской войне, когда научные исследования и сборники документов отражали лишь одну сторону явления, а содержание документов подводило читателя к определённому выводу.

Иногда врага врагом не называют, а просто намекают, описывая качественные характеристики потенциального кандидата на роль врага. Естественно, что такие характеристики должны вызывать у читателей и слушателей определённое негативное отношение к объекту. Таким образом представление о враге формируется исподволь. Ведь инициаторы создания образа врага прямо не заявляли о том, что определенный объект и есть враг. Они лишь предлагают применить к кому-то определённый набор характеристик и сделать вывод. Например, таким образом формируются идеологические штампы, когда носитель конкретных характеристик – допустим, приверженец определённой идеи – определяется как враг. А приверженцем может быть любой человек, независимо от пола, возраста, социального происхождения и т.д. Главное, что определённое лицо соответствует заданным характеристикам, этого достаточно.

И ещё более тонкий вариант формирования образа врага – это вообще отсутствие каких-то негативных характеристик. Взамен описывается некий герой или герои, их описание сугубо положительное, иногда даже подчёркивается их жизненная наивность, некая искренность, порой доходящая до инфантилизма, что оправдывает иногда неоднозначные, а иногда и откровенно отрицательные поступки героя. Обычно эти герои борются за «светлые идеалы». В таких случаях противники героев автоматически воспринимаются как враги, характеристики которых уже не важны. Главное, что они выступают против героя. Вот тут уместно вспомнить участников киевского майдана, поступки которых оправдывались борьбой за европейские, а значит положительные идеалы фразой «они же дети». А детям многое простительно. Они же якобы не по злому умыслу, а по наивности и искренности. Соответственно, противники «онижедетей» – «титушки», «Беркут», «москали» и любые другие лица и группы, независимо от своих характеристик, воспринимаются как враги.

Более серьёзную опасность представляет поиск врага в прошлом, исходя из представлений о том, кто является врагом в настоящем. В таком случае враг приобретает черты вечного, исторического, который представляет опасность сейчас так же, как и в прошлом. «Самое худшее – это конструирование национальных версий прошлого на основе создания враждебного образа других народов и государств или на основе коллективной травмы, ответственность за которую возлагается исключительно на внешние силы»[3], – пишет российский академик В.А. Тишков. Заинтересованным группам, стремящимся навязать своё видение большинству, необходимо провести негативную мобилизацию общества. И этим группам не важно, насколько их конструкции соответствуют реальности. Важна «не столько реальность, сколько мнения и иллюзии субъектов политических действий»[4].

Врагов стоит разделить на две категории: враг побеждённый и враг победивший. Первый тип врага не так страшен, он проиграл и опасности представлять не должен. К таким врагам в России, видимо, относятся предки современных турок, которые были задействованы в многочисленных русско-турецких войнах, шведы, проигравшие России Северную войну и т.д. Для народов постсоветского пространства, которые не подверглись мании пересмотра истории, такими побеждёнными врагами являются немцы. Несмотря на память о последней войне и понимание того, что доставили немцы оккупированным территориям, современных немцев в массе врагами не считают ни белорусы, ни россияне. Немцы как враги всё же остались в 40‑х гг. ХХ в. Т.е. потомки врагов, побеждённых ранее, врагами не считаются. И даже, если в современности потомки побеждённых врагов опять вступают в конфликт с победителями, победители их не очень бояться, т.к. историческая память отсылает к прошлому опыту, в котором враги были побеждены. В частности, если проанализировать реакцию российского общества на введение европейских санкций в 2014 г., последовательным сторонником которых была Германия, то реакция россиян оказалась достаточно спокойной, серьёзных опасений введение санкций не вызвало, но появились шутки, напоминающие о прошлых конфликтах России и Германии. После того, как турецкий истребитель сбил российский бомбардировщик в Сирии, российское общество было возмущено, но страха перед Турцией никто не испытывал. В качестве персональных побеждённых врагов можно представить того же Наполеона. С образом А. Гитлера, как врага побеждённого, сложнее. Всё-таки А. Гитлер сделал очень много для того, чтобы сохраниться в памяти как носитель идеального зла. И этот шлейф будет тянуться за его образом очень долгое время.

Враг победивший воспринимается по-другому. Он когда-то оказался сильнее, и упрощённый взгляд проигравших на исторические события требует отмщения если не в отношении победившего врага, то хотя бы в отношении его потомков. Враг победивший представляется опасным противником, противником до сих пор существующим и не побеждённым и поэтому очень раздражающим национальную гордость потомков побеждённых. Для современных поляков или турок на роль врага победившего вполне подходит генералиссимус А.В. Суворов. Ведь именно он в прошлом доставил много неприятных моментов для национальной гордости современных польских или турецких граждан.

Для белорусской ситуации образы врагов зачастую представляют странную картину. Поскольку белорусское национальное сознание стало оформляться лишь в первой половине ХХ в., то именно ХХ в. стал тем временем, когда на исторической арене присутствовали носители именно белорусской идентичности, а не польской или иной другой, которые белорусские исследователи часто любят выдавать за белорусское самосознание. Именно при советской власти стали впервые массово конструироваться образы белорусских врагов. Причём, благодаря национальной политике, проводимой большевиками, у новых образов и символов появился административный ресурс, с помощью которого происходило внедрение образов. Именно поэтому, те персонажи, которые были оценены как враги для советской идеологии, стали восприниматься врагами и для локальных версий большевистской идеи, в том числе и белорусской. Так, генерал-губернатор М.Н. Муравьёв, который вывел белорусских крестьян из временнообязанных отношений, т.е. лишил влияние помещиков на крестьянскую массу, превратился во врага, поскольку он также подавил польское восстание 1863-1864 гг., воспринимаемое в советской трактовке положительно. Русская армия также оценивалась негативно, поскольку подавляла восстание. В то же время повстанцы, на совести которых жертвы не только среди русских солдат, подавлявших восстание, но и среди обычных крестьян, воспринимались как борцы за народное счастье.

Некоторые персонажи прошлого в СССР не потеряли актуальности. В частности, великие полководцы периода Российской империи. Например, не проигравший ни одного сражения А.В. Суворов, которому, несмотря на его не очень трудовое происхождение, воздали дань уважения и в СССР, учредив орден его имени и создав ряд музеев. Однако разрушение советской идеологической конструкции вызвало в идеологическом восприятии людей пустоты, которые быстро заполнились самодеятельными интеллектуальными протезами. Для новых идеологов было необходимо разрушить до конца старые идеологические стереотипы. Новая локально-национальная идея создавалась по простейшему сценарию – опровергнуть всё, что было до неё. А поскольку в конце 1991 г. Советский Союз перестал существовать и бывшие союзные республики стали независимыми государствами, пришлось создавать новые представления о реальности по упрощённому сценарию – на основе негативных коннотаций. Самый простой вариант рассуждений был примерно следующим: мы сейчас независимы – это положительный момент; ранее были зависимы – это отрицательный момент; от кого раньше мы были зависимы? – от Москвы, т.е. от России. Вывод из таких рассуждений опять же был очень простой – в том, что мы страдали от отсутствия независимости, виновата Россия. Реальная проблема в том, что в период, когда эти территории включались в состав России, на них не было национальной государственности. Не было в конце XVIII в. белорусской, украинской, прибалтийских и др. государственностей. Государственность этих территорий вызрела в период гражданской войны 1918 – 1922 гг. Но, если учитывать все эти моменты, тогда нельзя на скорую руку создать эффективно-эмоциональную национальную идею. В белорусском случае образчиком такой ускоренной работы, когда идеологическое мировоззрение лепилось из набора не просто мифов, но откровенных фальсификаций, служит небольшая книга «100 пытанняў і адказаў з гісторыі Беларусі»[5]. То, что эта книга является не откровением исторической правды, а попыткой быстрого способа создать новую национальную мифологию, говорит уже то, что в ней нет ни одного упоминания о Великой Отечественной войне – самом важном событии, с точки зрения исторической памяти, которое до сих пор переживается людьми. Несколько раз упомянута Вторая мировая война, но лишь как фон для описания событий или персонажей[6]. Естественно, не обошлось в книге и без упоминания о «врагах», например, о том же Суворове. Ему была посвящена статья[7], также его имя упоминалось в статье, выдающей польские восстания за белорусские[8]. Суворов поставлен в один ряд с В.И. Лениным, И.В. Сталиным и Л.П. Берией. В данном случае проявляется извечная попытка создать миф о том, что у белорусов всегда существовал враг с Востока. Этот «враг с Востока» олицетворяет собой некую общность, монолит, поэтому в дискурсе белорусского национализма обычно нет анализа того, что разные «враги белорусского народа» вообще-то в отношении друг друга также были врагами. Например, русские монархисты и большевики. Поэтому ставить на одну доску например, Ленина, объявившего право наций на самоопределение, и того же Суворова, жившего тогда, когда идея белорусской нации ещё не существовала, бессмысленно с точки зрения логики и здравого смысла, но очень эффективно с точки зрения создания представлений о постоянной угрозе с Востока.

Для более негативной окраски врага победившего необходимо демонизировать его образ. И не важно, что реальность не соответствует тем обвинениям, которые обращены к формирующемуся образу врага. Самое главное, объявить о том, что «враг» пролил много крови, лучше всего, если эту кровь сделают «кровью наших предков». Так и появляются утверждения, что кобринское имение Суворову было пожаловано «за пролитую белорусскую кровь»[9]. А «весь его [Суворова – А.Г.] вклад в белорусскую историю – кровь наших предков»[10]. Однако, все утверждения, относительно «белорусской крови», пролитой Суворовым, обычно не сопровождаются какими-то отсылками к источникам. Если же такие отсылки появляются, то указывают на единственное кровавое событие – штурм Праги (например, см. одну из «антисуворовских» работ, в которой имеются ссылки под авторством Е. Анищенко[11]), т.е. эти ссылки не дают возможности обвинить Суворова в пролитии именно белорусской крови. Однако у поляков свои взгляды на Суворова и собственные претензии к нему. За постоянными упоминаниями варшавских событий теряется самый главный смысл белорусских споров вокруг Суворова: был ли генералиссимус «палачом белорусского народа»?

Зачастую при создании образа врага конструкторы не обращают внимание на отсутствие логики. В частности, в блоге Н. Лось появилась заметка «Суворов в Беларуси»[12]. Это пересказ статьи «Храм-памятник вешателю Суворову» (газета «Секретные исследования» №3 2007 г.), которую, если говорить мягко, можно назвать средоточием самых дремучих мифов и исторического невежества. Там сказано, что при штурме варшавского предместья Прага «солдаты и казаки Суворова вырезали все население, сопровождая погром массовыми изнасилованиями и пытками, а ради устрашения стали носить на пиках и штыках трупики мертвых младенцев». Если солдаты вырезали всё население, кого они собирались устрашать? Друг друга или своего военачальника?

«Суворов никогда не участвовал в освободительных войнах, он был тем полководцем, который старательно исполнял волю и пожелания Екатерины II и Павла I в расширении границ российской империи, подавлении восстаний Пугачёва, Костюшко, противодействии войскам республиканской Франции в Европе. Боевыми действиями в Белоруссии Суворов помог исполниться вечной мечте русских царей о захвате белорусских земель. Те белорусы, кто ценит Суворова, ценят завоевателя нашей земли. Официальное же участие в культе Суворова – свидетельство верности имперскому хомуту»[13], – пишет белорусский мифотворец.

Однако Суворов сражался с «войсками республиканской Франции» не во Франции, а на территории Италии и Швейцарии. Что на этих землях делали французы? Суворов в Итальянском и Швейцарском походах победил, как бы сейчас сказали, французских оккупантов. Т.е. Суворова можно воспринимать как освободителя, тогда получается, что Суворов всё-таки участвовал в освободительных войнах. И поэтому фразу о том, что «закалённая в захватнических походах царская армия, во главе которой стоял А. Суворов, подавила восстание»[14], можно воспринимать лишь как элемент пропаганды, при котором говорится не вся правда, а лишь её часть, причём в той интерпретации, которая выгодна производителям мифа о врагах. Стоит привести обратный пример. Руководитель польского восстания 1794 г., которое подавлялось в том числе и Суворовым, А.Т.Б. Костюшко, принимал участие в войне за независимость Северной Америки. Его можно воспринимать или как сторонника американской независимости, или как человека, поддерживавшего сепаратизм и выступавшего против территориальной целостности Британской империи.

Ещё один образ, которым пользуются для создания идеологических конструкций – жертва. Если существует враг, то существует и жертва. На роль жертвы могут претендовать невинно пострадавшие, в первую очередь дети, женщины, старики[15]. Жертвой также могут себя объявить и те, кто всего лишь примеряет на себя возможный подобный статус, даже если они не соответствуют критериям жертвы[16]. В частности, как потенциальные жертвы с 2014 г. ведут себя страны Прибалтики, которые не только активизировали представление о России как о враге, но и заявили о якобы желании России напасть на Прибалтику, хотя Россия никакого повода для таких выводов не давала. Определённые люди, группы или даже государства попросту могут объявлять себя потенциальными или реальными жертвами, пользуясь им одним ведомой системой логических, а чаще алогичных рассуждений. В данном случае, речь не идёт о том, что самодеятельные жертвы или псевдожертвы обязательно станут реальными. Сторона, которая выбрана в качестве врага, вообще может не реагировать на жертвенное поведение соседей и даже не замечать его. Конструирование жертвы один из способов управления конфликтом, стремление с помощью выставления на показ трагедии создать выгодную для себя в текущем конфликте ситуацию и добиться своих целей. Иногда трагедия уже случилась или случается в данный момент, а иногда трагедия всего лишь предполагается как возможное и часто нереальное будущее.

Формирование образа жертвы определяется существующей традицией, текущей ситуацией, конкретными целями и задачами. Чем жертва более серьёзна, чем более она совмещает в себе признаков жертвы, тем, по мнению тех, кто создаёт образ жертвы, она ценнее. А значит, враг, тот, кто якобы допустил насилие в отношении жертвы, должен заплатить за это соответственную цену, компенсировать страдания[17]. Чем серьёзнее, значимее жертва, тем большая виновность лежит на враге и тем большая компенсация ожидается от него. Также наличие жертвы стимулирует желание наказать виновных, т.е. совершить в отношении их акт отмщения, т.е. сделать жертву из виновных. Такая реакция бывает как заслуженной, так и не заслуженной, когда некто сам определяет себя как жертву, соответственно, сам назначает ответственного за такое своё состояние, т.е. выбирает врага, а потом совершает по отношению к нему акт агрессии. В этом случае получивший статус врага становится жертвой, т.к. на него было совершено нападение. Но эта жертва-враг становится таковой, поскольку нападение на неё объясняется превентивными мерами. Самым известным примером конструирования жертвы-врага, видимо, является заявление Берлина о нападении на немецкую радиостанцию польских пограничников в 1939 г., что дало повод к началу Второй мировой войны. В данном случае Польша подверглась нападению, т.е. стала жертвой, потому, что из неё сначала был сформирован образ врага, напавшего на радиостанцию.

Также жертва-враг может являться заместительной жертвой, на которую взваливаются все собственные неудачи[18]. Т.е. человек, группа лиц или страна становится жертвой якобы обоснованно, потому что она заранее представляет угрозу, т.е. является врагом. Например, когда после мирового экономического кризиса 2008 г. белорусская экономика просела, по мнению некоторых белорусских бюрократов, в этом оказалась виновата Россия, которая якобы перестала покупать белорусские товары, тем самым сократив приток валюты в страну. Т.е. давно назревшие по собственной вине проблемы в белорусской экономике были списаны на Россию. Заместительная жертва позволяет оправдывать созданные по причине собственной деятельности проблемы, перекладывая вину за них на другую сторону. Также жертва-враг даёт возможность обосновать агрессию в отношении неё как превентивные меры, направленные против якобы готовящихся попыток жертвы-врага к нападению.

Наличие жертвы позволяет идентифицировать людей как своих или чужих по принципу отношения к жертве (признание не признание геноцида армян и геноцида русинов в Первую мировую войну, «голодомора», сталинских репрессий и т.д.). Те, кто разделяет представление о жертве, становится союзником, кто не разделяет – противником или даже врагом. В данном случае не важна объективность в отношении наличия или отсутствия страданий, важен идеологический посыл, сдобренный эмоциональными переживаниями. Также наличие жертвы позволяет создать образ врага из того, кто якобы стал виновником такой ситуации, и консолидировать общество на борьбу с этим виновником. Если же на памяти о жертвах воспитывают подрастающее поколение в духе того, чтобы не допустить повторения жертв в будущем, то виновный в жертвах может приобрести черты вечного врага. Также образ вечного врага может сформироваться, если образ жертвы станет стереотипным через появление его в культуре и массовом сознании.

При сознательном конструировании жертвы всегда существует то, что обозначается как «рентная функция», когда состояние жертвы обменивается на определённые блага или выгоды[19]. Т.е. жертва создаётся для того, чтобы получить доступ к ресурсам или благам. Пример – мать украинской лётчицы Н. Савченко, обвинённой в России и воспринимаемой как герой на Украине, захотела земельный участок не где-нибудь, а в Киеве, а когда ей предложили участок, она попросила другой, более престижный. Жертва – мать, которая долго не увидит дочь, пытается благодаря положению жертвы получить доступ к благам определённого, не самого низкого уровня. В данном случае это жертва не социальная, а игровая. В некоторых случаях позиционировать себя жертвой выгодно, т.к. можно иметь прогнозируемое будущее, если постоянно поддерживать в якобы виновных чувство вины, которое будет компенсироваться определёнными компенсациями.

Реальная жертва и её конструируемый образ могут быть очень далеки друг от друга. При конструировании учитываются многие факторы, чтобы жертва получила образ социально значимый как для своих, так и для чужих или сторонних наблюдателей. В ходе конструирования могут как появляться отсутствующие у реальной жертвы черты, так и удаляться присутствующие, которые невыгодны для создания образа жертвы. В частности, в белорусском учебнике истории для 9 класса есть такая цитата: «Манифест 17 октября 1905 г. отменил все запреты, которые тормозили развитие национальных языков в Российской империи[20]. Однако объявленные свободы не выполнялись. Летом 1906 г. в деревне Николаевщина Минского уезда произошло нелегальное собрание народных учителей. […] Собрание было раскрыто полицией. Его участникам, среди них и Я. Коласу, довелось отсидеть в Минской тюрьме»[21]. По сути, данная цитата обвиняет российскую полицию в преследовании учителей, которые говорили о переводе образования на белорусский язык после того, как был издан Манифест, в котором якобы отменялись запреты на использование языков. Однако обратим внимание на то, что съезд был нелегальным, т.е. он нарушал законодательство в любом случае, и не важно, о чём на нём говорилось. Таким образом, восстановление административного порядка подаётся как борьба с белорусским языком и невыполнение императорского Манифеста, а нарушители становятся жертвами.

Жертвами России стали и польские (в белорусских представлениях – белорусские) магнаты, не имевшие в Российской империи возможности занимать должности губернаторов и генерал-губернаторов, которые «занимали только чиновники, которые верой и правдой служили самодержавию»[22]. Однако, если учитывать, что польские магнаты были настроены не очень лояльно к своей новой Родине, был ли смысл назначать их в руководство новой региональной администрации? Такая политика российских властей не была каким-то стремлением создать из польских магнатов жертв российской администрации, а происходила от желания обезопасить себя от нелояльных чиновников на высших должностях. Черты жертв, пострадавших от России, приписываются также и белорусским крестьянам, которые «как и другие податные сословия, интересовали власти Российской империи в первую очередь с точки зрения пополнения доходов казны»[23]. Однако в описании жизни белорусских крестьян в Польше такие указания на массовую эксплуатацию отсутствуют. Именно поэтому у учеников может возникнуть убеждение, что только в Российской империи белорусских крестьян рассматривали с точки зрения доходов казны, а в Польше в основном всё было хорошо. И всё же белорусов действительно можно представить в виде жертвы, но виновником этого будет выступать не Россия. Представление о белорусах как о жертве было сформулировано и навязано самими белорусскими националистами. Причём в период белорусизации 20-х гг. ХХ в. белорусским крестьянам откровенно навязывали новые нормы идентичности, речи и прочих признаков, чему белорусы сопротивлялись[24]. Несмотря на то, что отношение к белорусизации в отдельных регионах было отрицательным у большинства населения, а положительное лишь у одиночек[25], белорусизация продолжалась. Получается, что над теми, кто был против белорусизации, совершалось насилие, их заставляли быть жертвами. И делали это не «русские оккупанты» или «русификаторы», а белорусизаторы.

Жертвы можно разделить на пассивные, которые пострадали случайно – жертвы природных катаклизмов, гражданские жертвы войн, т.е. те, кто просто случайно оказался в эпицентре трагедии. Кстати, белорусский народ в целом можно отнести как раз к пассивной жертве. Люди, сами того не желая, оказались на той территории, которая подверглась административному давлению в виде белорусизации. И на активные жертвы, те, которые пострадали по причине наличия у них определённой политической, религиозной, социальной или иной позиции и пытались навязать её другой стороне. Если добавить к образу жертвы информацию о её борьбе за справедливость, тогда жертву можно героизировать. Жертва-герой не является жертвой в полном смысле, т.к. она является стороной конфликта, но в массовом сознании такой герой является жертвой, т.к. он пожертвовал жизнью или статусом ради высокой цели и общего блага.

Вообще, героизация прошлого – один из основных элементов создания национальной идеи. Героизация показывает то, что за эту идею боролись предки, т.е. героизация освящает нынешнюю борьбу и придаёт этой борьбе исторический смысл. Обычно героизация прошлого соответствует реалиям современности: чем более потенциален национализм, тем более «боевые» герои появляются в прошлом. Героизируются совершенно различные персонажи, а если их деятельность не вызывает прямых ассоциаций с героикой национальной борьбы, тогда эти ассоциации конструируются. Националисты берут на себя труд дешифровать исторические реальности, но дешифруют они их в собственной системе знаков, чаще всего перекодируя, а не расшифровывая.

Национализмы рассматривают прошлое как некую современность, но существовавшую ранее, из-за чего прошлое нагружается различными современными символами, знаками, идеями, одним словом происходит модернизация прошлого. Именно поэтому национальная героика прошлого конструируется с учётом представлений современности. Это делается по двум причинам. Во-первых, нужно доказать любому обывателю, что национальный герой прошлого – это именно национальный герой, поэтому ему придаются именно те черты, которые являются актуальными для современного национализма. Во-вторых, собственно националистам нужно чувствовать сопричастность с прошлым, быть уверенными, что их идеи – это не новодел XIX- ХХ вв., а длительная национальная традиция. Это нужно для фанатиков и для искренних националистов, для тех, кто в восприятии других является представителями нации.

Национализм, базирующийся на интеллигентской околонаучной или научной пропаганде, будет искать в прошлом национальную борьбу в виде текстов, которые сами по себе несут совершенно конкретный смысл, но при анализе их заинтересованными лицами приобретают совершенно другое, «нужное» наполнение. Те националисты, которые не хотят нагружать себя интеллектуальной работой, стремятся искать в прошлом героев-бойцов, тех, кто не писал книги, которые можно трактовать двояко, а конкретно действовал на благо нации. Хотя в реальности «герой» мог решать собственные задачи, а современные интерпретаторы наполнили его поведение национальным смыслом.

Актуализация героев-бойцов может происходить под воздействием не только агрессивного национализма, но и агрессивной внешней среды, например, в период войны. В военное время на первый план в виде позитивной, а значит, значимой информации выходят рассказы о подвигах, таким образом, «правильные» герои это те, которые защищают свою родину, подвергая опасности свои жизни. В общем, национализм чётко реагирует на внешнюю среду и выдвигает героев, адекватных нынешнему состоянию общества для того, чтобы общество почувствовало как можно более тесную связь со «своим историческим прошлым». Если национальные герои будут соответствовать бытующему в современном обществе стереотипу, тогда их легче принять обывателю в качестве «своих».

До сих пор очень часто в спорах о том, кто же на самом деле является белорусским национальным героем, используется достаточно размытый набор критериев. Некоторые считают белорусскими героями белорусов по крови, тогда встаёт вопрос, как быть с историческими персонажами, жившими до появления белорусов. Другие видят «своих» во всех, кто здесь родился, а прославился за пределами Белоруссии. Третьи считают своими тех, кто жил и действовал на благо Белоруссии, хотя понятие о благе для белорусского народа тоже у каждого своё. В начале ХХ в. белорусскими героями пытались представить белорусов, действующих на благо Белоруссии. Причём самой большой проблемой было как раз определение кого-либо как белоруса. Объявить какого-либо исторического персонажа белорусом и создать систему доказательств этого – вот что являлось одной из главных задач белорусского национализма начала ХХ в.

Для становления и развития любой нации нужны национальные герои – люди, на которых будут равняться остальные представители нации. Белорусский национализм начала ХХ в. таких героев сразу предложить не смог. Герой, литературный или национальный, представляет собой не конкретного человека, а некий идеальный образ, который является эталоном для представителей нации. Национальный герой быстро обрастает легендами и мифами и воспринимается уже как некий сверхчеловек с идеальной биографией, не делающий ошибок. Именно идеальный образ, а не его реальный прототип является национальной гордостью. Образ героя начинает транслироваться в художественной литературе, восприятие этого образа становится шаблоном, а этот шаблон как объективную реальность начинают использовать околонаучные исследователи-популяризаторы и даже иногда серьёзные учёные. Мифы о героях полнее свидетельствуют о героическом образе, чем строчки реальных биографий[26]. К тому же реальные национальные герои, как и любой человек, обладают рядом неидеальных черт. Пока такой «герой» жив, «баланс героического и негероического в нём колеблется и не предрешён. Однако смерть всё ставит на свои места»[27]. Живущий претендент на звание национального героя может повести себя неподобающим образом, чем дискредитировать саму «национальную» идею, тем более, если она находится в зачаточном состоянии и практически не имеет шансов выжить.

Первые белорусские националисты не могли найти «национальных героев», способных удовлетворить всем требованиям. Инициатор белорусского национализма Ф. Богушевич, призывая крестьян к идентификации Великого княжества Литовского с Белоруссией, тем не менее, не называл конкретных белорусских героев, сражавшихся за родину в средние и иные века[28]. В начале ХХ в. белорусский национализм начал эксплуатировать образы великих князей литовских как белорусских правителей. Эта привычка была вычищена советским периодом, но осталась в среде белорусской эмиграции, а в период перестройки опять вернулась в белорусскую историографию и эксплуатируется до сих тор, что вызывает логичные обвинения со стороны некоторых российских учёных[29]. Однако героизация средневековых князей оказалась для начала ХХ в. неудачным проектом. Крестьянин попросту не замечал никакой логической или другой связи между деяниями, например, великого князя литовского Витовта и современной крестьянину начала ХХ в. ситуацией. Кроме того, сами крестьяне не являлись носителями какого-то регионального патриотизма. Причём такая ситуация тянулась достаточно давно, с периода первых уний Великого княжества Литовского с Польшей. Польское влияние на жизнь западнорусского населения привело к тому, что постепенно у высших слоёв героические русские образы трансформировались в польские, т.е. поменялся пантеон героев. Огромная же масса крестьянства своим положением вообще была выведена за рамки циркуляции различных государственно и территориально ориентированных высоких эмоций. Таким образом, для западнорусских/белорусских крестьян, патриотизм был ненужной эмоцией, которая была актуальна для других социальных групп, но не для крестьянства. Постепенно народная масса стал забывать русский героический эпос, бытовавший ещё со времён Древнерусского государства, поскольку он оказался не нужен крестьянам для существования в своей социальной нише, а для перешедших в другую, более высокую нишу, актуальными были уже не русские, а польские герои. Академик Е.Ф. Карский в своей работе «Белорусы» указывал, что от богатырских былин остались лишь несвязные воспоминания. Сами русские былины были попросту вытеснены польской героикой, на которую в своё время переориентировалась шляхта Великого княжества Литовского[30]. С конца XVIII в., когда восточные земли Польской Речи Посполитой вошли в состав Российской империи, у белорусских крестьян стала появляться общерусская имперская героика. Это было связано в первую очередь со службой в российской армии. Если крестьяне в Польше никогда не имели статуса защитников Родины, этим занималась шляхта, то в Российской империи служба в армии не давала абсолютно всем перспектив перейти в другой социальный слой. Белорусские крестьяне, отслужившие в императорской армии, возвращались к себе в деревни и, рассказывая о боевых действиях против других государств, подспудно формировали у крестьянской молодёжи уверенность в том, что крестьяне также причастны к защите Родины, которая в этом случае начинала представляться не как небольшой регион, а как большая страна. Судя по всему, российский имперский патриотизм у белорусских крестьян уже начал формироваться ко второй половине XIX в. Видимо, именно поэтому польские повстанцы в 1863 г. расправлялись с отставными солдатами, вернувшимися в свои деревни, даже если эти отставники были католиками. Общерусский имперский патриотизм блокировал эффективность как польской, так и появившейся в начале ХХ в. белорусской пропаганды.

Себя на роль героев белорусские националисты того времени выдвинуть не могли по вполне тривиальным причинам – они вряд ли пошли бы на верную смерть ради идеала свободной и независимой Белоруссии. Ведь герой должен обладать, кроме всего прочего, элементом трагизма: умереть за родину, сражаясь с превосходящими силами врагов, погибнуть под пытками, но не отречься от великой идеи, наконец, просто потерять семью из-за своей общественной деятельности на благо Отечества. Вариантов трагизма множество. Трагедия – результат и смысловой предел героизма[31]. Ничем из перечисленного набора трагизмов белорусские националисты не обладали. Они были обычными интеллигентными людьми своей эпохи, не желавшими резких перемен и готовых удовлетвориться хотя бы признанием своей региональной значимости. Первые белорусские националисты не имели харизмы, они не были вожаками масс и не могли ради идеи пойти на смерть. Они предпочитали приспосабливаться к изменяющейся ситуации, чтобы выжить и продолжать действовать. Естественно, что, сохраняя себе жизнь в любых условиях, белорусские националисты получали возможность и дальше вести пропаганду, однако никто из них не решился на смерть ради идеи, чтобы его образ оставшиеся в живых могли эксплуатировать как героический. В итоге коллаборационистское поведение представителей белорусского национализма, его заигрывания с любой доминирующей в регионе силой отталкивали от него крестьянскую массу, не привыкшую понимать тонкости высокой политической игры и уступок ради достижения своих целей.

Нужно заметить, что белорусский национализм старался не конфликтовать с реальной властью. Так, в период до Первой русской революции разговор шёл о культурной автономии, во время революции прозвучали более радикальные призывы (например, свержение самодержавия). Это произошло потому, что власти в 1905 г. были растеряны и инициативу в идеологической доминанте в Северо-Западном крае Российской империи переняли польские националистические и революционные партии, выступавшие за ликвидацию монархии. С 1906 г. белорусский национализм вновь переходит на более лояльные по отношению к имперской власти позиции и становится больше культурно-просветительским явлением, чем общественно-политическим. В период Первой мировой войны националисты, оказавшиеся под немецкой оккупацией, зафиксировали свою лояльность оккупационным властям, а в 1918 г., после того, как немецкие войска вошли в Минск, белорусские националисты даже отправили телеграмму кайзеру с благодарностью за избавление от большевизма[32]. После того, как вместо немцев Минск оккупировали поляки, националисты приветствовали нового «освободителя из-под российского империализма» Ю. Пилсудского[33]. А позже, когда Литва и Польша спорили о том, кому должно принадлежать Вильно, белорусские националисты, оказавшиеся в Литве, в обмен на финансовую поддержку литовского правительства обязались в случае референдума признать Вильно литовской, а не польской территорией, хотя сами претендовали на этот город как на центр белорусской культуры и националистической деятельности[34]. Достаточно ярко коллаборационистскую составляющую белорусского национализма вскрыла Великая Отечественная война. Отчасти последняя проблема затронута, например, в диссертации А.В. Беляева[35].

Другой проблемой разработки белорусской национальной героики стало стремление найти таких персонажей, которые бы могли своей жизнью и поведением подчёркивать отдельность белорусов от русских или поляков. Декларирование так называемого «литвинского патриотизма», когда польская по самосознанию элита Великого княжества Литовского подчёркивала некоторые свои отличия от жителей собственно Польши, не могло служить примером, поскольку все эти различия в предках могли быть постигнуты людьми интеллигентных профессий. Для крестьян же всё должно представляться более просто.

Националистическая (а с точки зрения националистов – национальная) героика стала оформляться достаточно поздно – во время Первой мировой войны. Пожалуй, первым «белорусским национальным героем» стал Викентий Константин Калиновский – один из руководителей польского восстания 1863 – 1864 гг. в Северо-Западном крае. Впервые, судя по всему, «белорусскость» Калиновского сконструировал активный деятель «нашенивского» белорусского движения В.У. Ластовский в своей статье «Памяці Справядлівага» в газете «Гоман» № 1 от 15 февраля 1916 г.[36] В этой статье проявились первые попытки составить биографию идеального белорусского героя[37]. Причём объяснение некоторых черт его идеальности, скорее всего, следует искать в ситуации, которая сложилась на западе Российской Империи в 1916 г., а именно – часть Империи была оккупирована немецкими войсками, и там в тот момент находился Ластовский. Поэтому для поддержания имиджа национального героя, хорошо было подчеркнуть антирусскую направленность деятельности Калиновского. Она заметна невооружённым глазом, но было необходимо придать этой антирусскости белорусские черты, наверное, поэтому Константин (или в польском варианте Констант) стал у Ластовского Касцюком[38]. Таким образом, первый миф – белорусское имя Калиновского – родился в 1916 г. на оккупированной немцами территории. Позже Игнатовский трансформировал «Касцюка» в «Кастуся», что и закрепилось до наших дней[39]. Деятельность Касцюка/Кастуся стала постепенно наполняться мифической борьбой за независимость белорусского народа. На самом деле ничего белорусского в деятельности Калиновского не было, а апеллирование к тому, что он писал листовки на белорусском языке несостоятельно только потому, что, например, немцы в период Великой Отечественной войны тоже выпускали листовки на белорусском языке, но немцев не считают ни белорусским патриотами, ни белорусскими националистами[40]. Образ Калиновского-белоруса был выгоден националистической пропаганде того времени, поскольку на тот момент являлся очень конъюнктурным.

Ярким примером формирования образа врага не из конкретного персонажа, а из целого народа служит интервью профессора А. Грицкевича о К. Калиновском, в конце интервью были приведены «самые известные цитаты Калиновского», например, эта: «Толькі тады, народзе, зажывеш шчасьліва, калі над табою Маскаля ўжэ ня будзе!»[41] Достаточно чёткое указание на тех, кто мешает жить счастливо, и неважно, что Калиновский боролся за польское государство и писал, обращаясь к белорусским крестьянам: «Мы, кто живет на земле Польской, кто ест хлеб Польский, мы, Поляки с веков вечных»[42].

Когда фактов мало, приходится привлекать не имеющие отношения к конкретной проблеме. В частности, среди «самых известных цитат Калиновского» есть и такая:

«- Каго любіш?

— Люблю Беларусь.

— Так узаемна!»[43]

Во-первых, эта цитата построена в форме диалога. Т.е. получается, что это беседа К. Калиновского с самим собой? Интересным человеком был «белорусский герой», если сам с собой беседовал.

Во-вторых, в скобках за этой цитатой указано, что она является паролем повстанцев. Т.е. это не цитата Калиновского. Это пароль. Кстати, нет никаких указаний на то, что пароль как-то был связан с К. Калиновским. Пароль был получен В. Парфиановичем в Могилёве и использован им в Вильно на явочной квартире Ю. Баневича[44]. То, что хозяйка квартиры позже связала В. Парфиановича с К. Калиновским, абсолютно не говорит о том, что К. Калиновский мог знать этот пароль или хоть как-то принимать участие в его разработке.

Так что, когда фактов мало, их разбавляют похожими и интерпретируют. «Факты никогда не говорят сами за себя. Возможность говорить за них составляет предмет некой постоянной подспудной войны, войны языков. Поступая в распоряжение её победителей, факты могут внушать гордость, причинять боль, могут убивать наповал»[45].

Любой текст, в том числе и любой текст К. Калиновского, имеет ещё и подтекст. «Методологический и мировоззренческий уровень исследователя существенно влияет на выделение и понимание этого подтекста, а значит, и на понимание всего текста документа. В таких ситуациях трудно ожидать одного варианта интерпретации самого исторического события (практически этого достигнуть сложно)»[46]. Именно поэтому в конструировании образа врага субъективное мировоззрение всегда будет играть важнейшую роль. Соответственно, акценты будут расставляться, исходя из идеологических соображений.

Белорусские учёные не акцентируют внимание на том, что сам повстанец называл восстание польским[47] и не мыслил категориями, появившимися позже. Казнённый в 1864 г. Калиновский попросту не мог знать и даже предположить тех лозунгов, которые позже поставит на повестку дня белорусский национализм. Конструирование мифа о героических белорусских повстанцах во главе с белорусом Калиновским началась ещё в 1916 г. С этого момента прошло сто лет. Однако, несмотря на всю мощь советской пропагандистской машины, освящавшей белорусские мотивы в деятельности Калиновского, на всю мощь постсоветских мифов о «белорусском национальном герое Кастусе Калиновском», в народе образ польского повстанца остался невостребованным. Ярким примером этому может служить соцопрос, проведённый в марте 2013 года (это был год 150-летия польского восстания и 175-летие самого Калиновского). Соцопрос выяснял, какие политики прошлого и настоящего вызывают наибольшие симпатии. Рейтинг «белорусского героя», который в лучшие годы (это был 2012 г.) был равен 15,1 %, в юбилейный период не поднялся, как было бы логично предположить, глядя на широко развернувшуюся пропаганду и очередную попытку актуализации мифа о Калиновском-белорусе, а упал до 11,7 %[48].

Образ Калиновского как белорусского национального героя был весьма подходящим для националистов по ряду причин.

Во-первых, для мобилизации этноса нужен символ. Желательно символ из прошлого, так как ныне живущий символ может дискредитировать себя, да и реального лидера белорусского движения в то время попросту не существовало.

Во-вторых, символ должен быть «идеальным белорусом», поэтому современники символа не должны были рассказывать о нём правду. К 1916 г. участников восстания 1863 – 1864 гг. практически не осталось, поэтому никто не мог возразить против придуманной «белорусскости» Калиновского.

В-третьих, белорусский символ должен был иметь явную антирусскую направленность, чтобы обосновать в новой белорусской идее противодействие широко бытовавшему тогда утверждению о триединстве русской нации.

В-четвёртых, конструирование образа проходило под немецкой оккупацией, т.е. на территории, контролируемой противниками России, а Калиновский имел как раз антироссийскую направленность своей деятельности.

В-пятых, на оккупированной территории очень активно вёл свою пропаганду польский национализм, которому тоже нужно было противостоять, поэтому вырывание польских героев и перевод их в белорусские были необходимы, чтобы застолбить для обывателя их образы именно как белорусских героев.

В целом же, попытка создания пантеона белорусских героев в начале ХХ в. оказалась безуспешной. Видимо, белорусские националисты так и не смогли связать деятельность конкретного персонажа истории с обоснованием того, что эта деятельность была на благо суверенного белорусского народа. Также безуспешна и современная героизация тех, кто сражался против России. Однако следует понимать, что процесс конструирования и транслирования русофобских мифов не прекращается и даже усиливается, что увеличивает шансы замены естественной исторической памяти белорусов, в которой Россия не рассматривается как враг, сконструированной исторической памятью, которая в настоящий момент характерна для небольших групп белорусских националистов, но имеет ресурсы для распространения и навязывания в качестве псевдоестественной исторической памяти.

Бытование образов героев, врагов и жертв является процессами полностью взаимосвязанными. Если есть жертва, значит должен быть и тот, кто её довёл до такого состояния, т.е. враг, а если есть враг, то должен быть борец с ним и защитник жертвы, т.е. герой. Но пока все попытки представить русских или Россию в образе врага наталкиваются на то, что этот образ востребован лишь в небольшой группе, но не в обществе в целом. В этом смысле, видимо, прав Л. Гудков, который указывает, что эффективность риторики врага зависит не от «изобретения» элитой факторов угрозы, а от актуализации образа в массе. Элита лишь тиражирует и конкретизирует «врага», если образ появился в обществе[49]. Образ русских или России как врага в белорусском массовом сознании отсутствует. Также отсутствует образ белорусского народа как российской жертвы. А образы героев связаны в массе с борьбой против внешнего врага – в частности, гитлеровской Германии. Антироссийские образы актуальны лишь для некоторых групп, исповедующих определённую идеологию. Вера в миф о русской угрозе и белорусской жертве является уделом немногих. Расширится или сузится круг этих немногих, зависит от ряда факторов, обсуждение которых выходит за рамки данной статьи.

Список литературы

[1] Тощенко Ж.Т. Парадоксальный человек. Москва, 2008. С. 456.

[2] Козырев Г.И. «Враг» и «образ врага» в общественных и политических отношениях [Электронный ресурс] // Федеральный образовательный портал ЭСМ. Режим доступа: http://ecsocman.hse.ru/data/881/626/1219/kozyrev.pdf (дата обращения: 17.02.2016).

[3] Тишков В.А. История и историки в современном мире [Электронный ресурс] // Мир истории. Электронный журнал. 2010. №1. Режим доступа: http://www.historia.ru/2010/01/tishkov.htm (дата обращения: 15.02.2016)

[4] Гозман Л.Я. Психология перехода // Вопросы философии. 1995. № 5. С. 20.

[5] 100 пытанняў і адказаў з Гісторыі Беларусі / Уклад. І. Саверчанка, Зм. Санько. Мінск, 1993. 80 с.

[6] Біч М. Хто такі Вацлаў Іваноўскі // 100 пытанняў і адказаў з Гісторыі Беларусі. С. 59; Тарасаў К. Якія войны прынеслі найбольшыя страты народу Беларусі? // Там же. С. 73.

[7] Тарасаў К. Які след у гісторыі Беларусі пакінуў Сувораў? // Там же. С. 50- 51.

[8] Арлоў У. Як беларусы змагаліся супраць расейскага панавання? // Там же. С. 52.

[9] Тарасаў К. Які след у гісторыі Беларусі пакінуў Сувораў? С. 50.

[10] Там же. С. 50.

[11] Анищенко Е. Имперский реликт [Электронный ресурс] // Інстытут беларускай гісторыі і культуры. Режим доступа: http://inbelhist.org/imperskij-relikt/ (дата обращения 10.02.2016)

[12] Лось Н. Суворов в Беларуси [Электронный ресурс] // Дневник Batik_Los. Режим доступа: http://www.liveinternet.ru/users/batik_los/post293562953/ (дата обращения 11.02.2016).

[13] Там же. С. 51.

[14] Арлоў У. Указ. соч. С. 52.

[15] Козырев Г.И. Жертва и конфликт: социально-антропологический анализ [Электронный ресурс] // Геннадий Козырев. Персональный сайт. Режим доступа: http://kozyrev-gi.ru/pages/zhertva-i-konflikt/ (дата обращения: 08.03.2016).

[16] Козырев Г.И. Конструирование «жертвы» как способ управляемой конфликтной ситуации // Социологические исследования. 2009. № 4. С. 64, 65.

[17] Козырев Г.И. Жертва и конфликт: социально-антропологический анализ [Электронный ресурс] // Геннадий Козырев. Персональный сайт. URL: http://kozyrev-gi.ru/pages/zhertva-i-konflikt/ (дата обращения: 08.03.2016).

[18] Там же.

[19] Одинцова М.А. Функциональный аспект манипулирований в поведении индивида с установкой «жертвы» // Вестник Чувашского университета. 2011. № 1. С. 201.

[20] Нужно заметить, что Манифест 17 октября 1905 г. не отменял запреты, тормозившие использование «национальных языков». Манифест давал свободу слова, но не разрешение на использование «национальных языков». отмена распоряжений «стесняющих употребление местных языков в Западном крае» произошла согласно Закону от 1 мая 1905 г. См. Полное собрание законов Российской империи. Собрание III. Т. XXV. 1905. Отделение I. От № 25605 – 27172 и дополнения. Санкт-Петербург, 1908. С. 287 (закон № 165).

[21] Марозава С.В., Сосна У.А., Паноў С.В. Указ. соч. С. 122

[22] Марозава С.В., Сосна У.А., Паноў С.В. Гісторыя беларусі, канец XVIII – пачатак ХХ ст.: вучэбны дапаможнік для 9‑га кл. устаноў агульная сярэдняй адукацыі з беларускай мовай навучання. 2‑е выд., дап. і перагледж.  Мінск, 2011. С. 7.

[23] Там же. С. 12

[24] См., например, подборку документов в разделе «Противоречия белорусизации» из сборника: Беларусiзацыя. 1920-я гады: Дакументы і матэрыялы. / У. К. Коршук, Р. П. Платонаў, I. Ф. Раманоўскі, Я. С. Фалей; Пад агульнай рэд. Р.П. Платонава і У. К. Коршука. Мiнск, 2001. 270 с.

[25] Белорусизация. 1920-е годы: Документы и материалы (дополнение) [Электронный ресурс] // Западная Русь. Режим доступа: http://zapadrus.su/bibli/arhbib/82-2012-12-19.html (дата обращения 7.04.2016)

[26] Сапронов П.А. Феномен героизма / Сапронов П.А. Изд. 2-е исправ. и доп.  Санкт-Петербург, 2005. С. 12.

[27] Там же. С. 11.

[28] Текст «Предисловия» к «Дудке белорусской» см. в: Багушэвіч Ф. Творы / Ф. Багушэвіч; Уклад. і прадм. Я. Янушкевіча; Камент. У. Содаля, Я. Янушкевіча. 2-е выд. Мінск, 2001. С. 21-22.

[29] Володихин Д. История России в мелкий горошек / Д. Володихин, О. Елисеева, Д.Олейников. Москва, 1998. С. 4.

[30] Карский Е.Ф. Белорусы: в 3 т. / Е.Ф. Карский. Т. 3. Кн. 1. Очерки словесности белорусского племени. Минск, 2007. С. 492.

[31] Сапронов П.А. Указ. соч. С. 15.

[32] Текст телеграммы см. в: Турук Ф. Белорусское движение. Очерк истории национального и революционного движения белоруссов / Ф. Турук. Москва, 1921 [Репринт]. С. 124.

[33] Мірановіч Я. Найноўшая гісторыя Беларусі / Я. Мірановіч; Навук. рэд. А. Краўцэвіч. Санкт-Петербург, 2003. С. 43.

[34] Там же. С. 50.

[35] Беляев А.В. Местная вспомогательная администрация в системе немецко-фашистского оккупационного режима в Беларуси (1941 – 1944 гг.). Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02 / А.В. Беляев. Минск, 2005. 132 с.

[36] Ластоўскі В. Выбраныя творы / В. Ластоўскі; Уклад., прадмова і каментарыі Я. Янушкевіча. Мінск, 1997. С. 306-308.

[37] Подробнее о механизме создания из Калиновского белорусского национального героя см. в: Гронский А.Д. Конструирование национального символа: К. Калиновский / А.Д. Гронский // Менталитет славян и интеграционные процессы: история, современность, перспективы: материалы IV международной научной конференции, Гомель, 26 – 27 мая 2005 г., / ГГТУ им. П.О. Сухого; под ред. В.В. Кириенко. Гомель, 2005.  С. 269 – 271.

[38] Ластоўскі В. Указ. соч. С. 306.

[39] Кастуся Калиновского на самом деле звали Викентий. Интервью с А. Грицкевичем [Электронный ресурс] // Салідарнасць. Режим доступа: http://www.gazetaby.com/cont/print.php?sn_nid=11203. (дата обращения: 8.02.2016).

[40] Подробнее о деятельности Калиновского и его интерпретациях в белорусской исторической науке см.: Гронски А. Национално-религиозни погледи В.К. Калиновског и њихови одјеци у «Мужичкој истини» за време пољског устанка 1863 – 1864. године / А. Гронски // Српска политична мисао. 2004. С. 243-264; Гронский А.Д. Конструирование образа белорусского национального героя: В.К.Калиновский // Белоруссия и Украина: История и культура. Ежегодник 2005/2006. Москва, 2008. С.253-265.

[41] Кастуся Калиновского на самом деле звали Викентий.

[42] Текст листовки, в которой использована данная фраза, см.: Письмо Яськи-гаспадара из-под Вильны к мужикам земли польской [Электронный ресурс] // Западная Русь. Режим доступа: http://zapadrus.su/bibli/arhbib/1320-pismo-yaski-gaspadara-iz-pod-vilny-k-muzhikam-zemli-polskoj.html (дата обращения 10.02.2016).

[43] Там же.

[44] Каліноўскі К. За нашую вольнасць. С. 351.

[45] Ремизов М. Война, язык и неврастения [Электронный ресурс] // Русский журнал. Режим доступа: http://old.russ.ru/politics/meta/20000309_remizov.html (дата обращения 11.02.2016).

[46] Любичанский В.А., Любичанский С.В. Можно ли устранить многовариантность интерпретации одних и тех же исторических событий? (Методологический анализ) [Электронный ресурс] // Credo new. Теоретический журнал. Режим доступа: http://credonew.ru/content/view/463/57/ (дата обращения: 16.02.2016).

[47] Giller A. Historja powstania narodu polskiego w 1861 – 1864 r. Paryż, 1867. S. 328.

[48] Белорусские герои: Калиновский и другие [Электронный ресурс] // Независимый институт социально-экономических и политических исследований. Режим доступа: http://www.iiseps.org/analitica/544 (дата обращения: 18.02.2016).

[49] Гудков Л. Идеологема «врага»: «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции // Образ врага. Москва, 2005. С. 13.

Оставить комментарий