Наталия Таньшина: О русофобии и «журнальных» войнах между Россией и Францией в ХIХ веке

 

«Французы разделяют веру своего прихода и убеждения своей газеты»:  о русофобии и «журнальных» войнах между Россией и Францией в ХIХ веке

Я вовсе не политолог и не специалист по проблемам русофобии. Я классический историк, можно сказать, позитивистский троглодит, занимаюсь ХIХ веком, историей постнаполеоновской Франции, а непосредственно сейчас — русско-французскими отношениями эпохи Николая I в России и короля Луи-Филиппа Орлеанского во Франции. Как и многие русские люди, я всегда испытывала восторг, пиетет по отношению к Франции, ее культуре. Соответственно, наивно полагала, что к «загадочной русской душе» французы испытывают сходные чувства. Оказалось, это далеко не так. Вообще по отношению к нам у французов не было золотой середины. Нас либо любили и восхваляли, либо ненавидели (как правило, в зависимости от партийной принадлежности и политической ситуации). Причем вторая тенденция доминировала. Как в свое время заметил французский историк Шарль Корбе, восприятие зависело от двух факторов: как Франция сама себя ощущала, и чего она ожидала от России[1]. Соответственно, сильная Франция испытывала к России по большей части презрение, и только после поражения во франко-прусской войне 1870-1871 г. униженная и ослабленная Франция изменила взгляд на Россию, ища в ней жизненно необходимую опору. То есть это не мы изменились, мы остались прежними, но нас стали воспринимать иначе.

Запад открыл для себя Россию в ХVI веке, в ходе Ливонской войны. Именно тогда и начал формироваться образ России как варварского деспотичного государства, с рабским населением и неограниченной властью, стремящейся к постоянной экспансии.

Петр I, с одной стороны, «прорубил окно в Европу», с другой, своей активной политикой в ходе Северной войны только усилил опасения Запада. Лозунг «Русские идут», казалось, получил реальное воплощение. Однако именно Петр попытался разорвать порочный круг в восприятии России. Именно тогда, когда на исходе Северной войны он совершил путешествие во Францию, во французском общественном мнении стараниями герцога Сен-Симона начал формироваться «русский мираж» — идеализированное представление о России, точнее, о ее просвещенных правителях.

Достойная преемница дела Петра, Екатерина Великая, прилагала много усилий для формирования позитивного имиджа России. На какое-то время ей это удалось: щедрые пансионы Вольтеру, Дидро и другим просветителям делали свое дело, способствуя созданию на Западе образа просвещенной российской государыни. Однако начавшаяся во Франции революционная буря рассеяла этот мираж. И, несмотря на то, что Екатерина по отношению к Франции заняла выжидательную тактику, позже других вступила в военные действия и даже дала приют десяткам тысяч эмигрантов-роялистов, Россию вновь стали воспринимать как зло[2].

На последнем этапе наполеоновских войн, вследствие активной пропаганды Наполеона, в сердцах французов поселился страх перед русскими: при одном упоминании слова «казак» их охватывал панический ужас. Однако казаки, расположившиеся лагерем на Елисейских полях прямо под открытым небом, оказались, по словам 12-летнего Виктора Гюго, «кроткими, как агнцы»[3]. Именно Россия настояла на том, чтобы Франция была сохранена как великая держава; именно политике Александра Франция обязана конституционной Хартией, а также скорейшим освобождением страны от оккупационных войск.

Но добро, как известно, быстро забывается. Прошло 15 лет, и Францию вновь захлестнула русофобская волна. Это было связано с произошедшей в стране в 1830 г. Июльской революцией и реакцией на нее императора Николая. Государь, верный принципам легитимизма и законных порядков, установленных Венским конгрессом, на первых порах был готов защищать низложенного короля Карла Х силой оружия. Правда, он быстро успокоился, да и восстание в Польше поглотило все его внимание на целый год, но русских стали воспринимать как гуннов, а Николая — как Атиллу, готового подчинить себе Европу. И именно поляки, эмигрировавшие во Францию, стали главным центром распространения русофобских идей.

Я упомянула это страшное слово — «русофобия». Страшное — судя по реакции на него со стороны ряда кругов современной общественности. Этот термин воспринимается как нечто неприличное, чуть ли не ругательское. В редакции одного уважаемого научного журнала меня попросили убрать из названия статьи определение «русофобия», заменив его на политкорректное «антирусские настроения»: якобы, я занимаюсь модернизацией, не было в первой половине ХIХ в. никакой «русофобии». Совсем недавно довелось выступать перед учениками одной престижной гимназии: опять-таки, слово «русофобия» в названии доклада вызвало страх. В высшем учебном заведении, в рамках заявленной мною темы научной работы, также предложили подумать о терминах «русофобия» и «информационные войны» применимо к первой половине ХIХ в.

С подачи одного из популярных телевизионных ведущих считается, что термин «русофобия» впервые был употреблен Ф.И. Тютчевым в письме дочери в 1867 г. Причем Тютчев говорил о «русофобии некоторых русских людей». На самом деле, этот термин встречается гораздо раньше. Я его обнаружила у князя П.А. Вяземского в тексте, относящемся к 1844 г. В это же время данное слово употребляет и министр иностранных дел граф К.В. Нессельроде.

Почему Петр Андреевич, большой поклонник Франции, наконец-то в 1839 г. побывавший в этой «земле обетованной», и, к слову, разочаровавшийся в ней, заговорил о русофобии? Случилось это в связи с вышедшей в 1843 г. самой, наверное, нашумевшей работой о России — книги, точнее, памфлета маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году»[4]. Именно выход этой книги спровоцировал самую настоящую информационную войну между Россией и Францией. Термин «информационные войны» тогда, на самом деле, не употребляли. В России их называли «журнальными войнами» — так, по крайней мере, это явление обозначено в отчетах Третьего отделения. Журнальные — потому что «газета» по-французски- «le journal».

Посредством прессы русофобские настроения становились предметом широкой гласности; постоянно повторяемые, они незаметно индоктринировались в массовое сознание, а русофобия становилась модным явлением. Причем характерно, что русофобские настроения глубоко проникали именно в народные слои, и впоследствии, в конце ХIХ в., очень трудно изживались[5].

О стране, далекой и неизвестной, легче всего сообщать всяческие нелепицы, формируя в нужном направлении общественное мнение[6]. Журналист и писатель В.М. Строев, оказавшийся в Париже в 1838—1839 г., отмечал, что газетные утки — «статьи чисто выдуманные, для возбуждения ужаса на бирже или в гостиных», про Россию и русских «выдумывать легче всего, ибо нас в Париже совсем не знают… Тут обширное поле французскому воображению: оно создает какое-то небывалое царство под именем России, и печатает об нем глупейшие басни»[7]. Историк М.П. Погодин, тогда же посетивший Францию, по дороге из Марселя в Париж разговорился в дилижансе с двумя старушками-попутчицами, проявившими абсолютную невежественность в отношении России, задававшими «смешные» вопросы о том, «… есть ли у нас постели, раздеваемся ли мы, ложась спать… О холоде нашем и говорить нечего»[8]. Причем Россию плохо знали не только обыватели, но и, зачастую, интеллектуально искушенные люди. Так, знаменитый писатель Александр Дюма-отец во время разговора с актерской четой Каратыгиных, навестивших его в Париже в 1845 г., назвал Бородинскую битву Полтавской[9], что лишний раз говорит о скудных сведениях, которыми французы располагали о России.

Книга Кюстина вызвала во Франции настоящий публицистический бум. У него появилось много подражателей, но на каждую такую работу появлялась ответная публикация[10]. Задачи по формированию позитивного образа России за рубежом были возложены на Третье отделение Императорской канцелярии во главе с графом А.Х. Бенкендорфом[11]. На западное общественное мнение пытались воздействовать через специально создаваемые для этой цели газеты, финансируемые русским правительством. Ф.И. Тютчев, не только блестящий поэт, но и опытный дипломат, предлагал защищать русские интересы пером просвещенных европейских публицистов (пытались даже использовать в этих целях О. Бальзака)[12]. Однако эти проекты не были реализованы, поскольку возобладала точка зрения Нессельроде, которую разделял император: взирать на все публикации о России с совершенным равнодушием, полагаясь в основном на собственные силы и перья и, более того, стараясь избегать прямой полемики[13].

Помимо журналистов, финансируемых русским правительством, а также секретных агентов, задачи борьбы с русофобскими настроениями возлагались на людей, вполне официально выполнявших свои обязанности. Одним из них был князь Элим Петрович Мещерский (1808—1844), первый «интеллектуальный атташе», как его назвал французский исследователь Андре Мазон[14]. Молодой, обаятельный, стройный высокий блондин, он стал настоящей парижской легендой еще при жизни. Несмотря на то, что князь был наглядным опровержением русофобских опасений, даже к таким утонченным и европеизированным аристократам французы относились настороженно, воспринимая их как «чужих». Очень точно эти опасения выразил влиятельный французский политик герцог Л.-В. де Брой, набросав портрет русских аристократов в Париже: одетые с иголочки, знающие наизусть последний модный роман и рассуждающие о современной политике, как француз из предместья Сен-Жермен. С таким русским, по словам де Броя, невольно пускаешься в беседу, как с соотечественником. «И вдруг какой-нибудь жест, какая-нибудь интонация голоса дают вам почувствовать, что вы находитесь лицом к лицу с самым ожесточенным врагом вашей родины»[15]. Как видим, французы, сами испытывая русофобские настроения, у русских усматривали франкофобские.

Поскольку князь Элим был мечтателем, носившимся с идеями «святой Руси», не находившими у французов отклика, ему нашли замену в лице Якова Николаевича Толстого, агента Третьего отделения. В его обязанности входил негласный надзор за русскими политическими эмигрантами. Как и князь Мещерский, он регулярно просматривал парижскую прессу и, обнаружив в ней статьи антироссийского содержания, сочинял их опровержения. Печатал их он в тех парижских газетах, которым русское правительство выплачивало денежную «дотацию», а для пущей убедительности подписывал статьи французскими фамилиями[16].

В антикюстиновской пропаганде были задействованы выдающиеся умы — тот же Ф.И. Тютчев, П.А. Вяземский. Работа князя Вяземского «Еще несколько слов о работе г-на Кюстина »Россия в 1839 году» по поводу статьи в »Le Journal des Debats» от 4 января 1844 г.», может быть, является самой сильной в длинном списке опровержений[17]. По словам Петра Андреевича, в своих выводах Кюстин не идет дальше трактирщика из Любека, который говорит, что Россия плохая страна. «Это суждение, с религиозным рвением принятое Кюстином, приходит из кухни трактирщика в работу путешественника <….> Я всегда думал, что трактирщики Любека, этого торгового города, столько выигрывали от потоков путешественников между их городом и Санкт-Петербургом, что они должны были воспринимать Россию как землю обетованную. Я ошибался… Обладая в высшей степени чувством великодушия и бескорыстия, пораженный, к тому же, Русофобией, этот достойный человек скорее согласится увидеть свой хозяйский стол пустым, а комнаты — безлюдными, лишь бы не поощрять несчастных путешественников посещать эту гибельную страну»[18].

Что же нового узнал Кюстин? — задается вопросом Вяземский. Узнал он ровным счетом три вещи: что Россия управляется абсолютным монархом; что в России есть крепостное право; и что в России есть царедворцы. Для того, чтобы узнать эти прописные истины, отмечает Вяземский, Кюстину вовсе не нужно было отправляться в столь далекое путешествие. По его словам, Кюстин мог вернуться домой, едва ступив на русскую землю: свои выводы он уже сделал, и заключаются они в одной фразе: «Можно сказать, что все русские, от мала до велика, пьяны от рабства»[19].

Однако Вяземский отказался от публикации своей работы. Как отмечала отечественная исследовательница В.А. Мильчина, «в связи с опубликованием царским правительством указа «О дополнительных правилах выдачи заграничных паспортов» от 15/27 марта 1844 г. он понял, что «благомыслящему русскому человеку нельзя говорить в Европе о России и за Россию»[20]. Главный аргумент — французы все равно ему не поверят. Он писал, что французы «верят только родным органам печати и «разделяют веру своего прихода и убеждения своей газеты». Вяземский приводит такой пример. Во время эпидемии холеры он с семьей и гувернером-французом, воспитателем его сына, жил в деревне. Все они живо интересовались новостями, а ипохондрик-француз волновался больше всех. Наконец в сводках сообщили новость, что болезнь отступила. Семейство Вяземского облегченно вздохнуло, в отличие от француза: оказалось, из «le Journal des Débats» он узнал, что от холеры каждый день умирали сотни людей. Напрасно Вяземский пытался его успокоить, объясняя, что эта информация устарела минимум на полтора месяца. Несчастный француз только и твердил, что французские газеты говорят правду, а официальным докладам из Москвы верить нельзя[21].

Каков же был итог этой журнальной войны? Многочисленные антикюстиновские публикации никак не повлияли на мнения французов и их образ России. Как отмечал современный исследователь О. Неменский, у Запада была и есть своя Россия, на нашу страну вовсе не похожая. Русофобия возникла не из систематизации западного опыта контактов с русскими, а как внутренний для западной культуры антиобраз, на осуждении которого и складывалась западная идентичность[22]. Можно сказать, то если бы России не было, ее стоило бы выдумать.

Информационная война всегда имеет риск перерастания в войну реальную. Именно это и случилось в начале 1850-х гг., когда баланс сил оказался нарушенным, а Россия из страны, внесшей существенный вклад в разгром Наполеона, превратилась в главную угрозу европейского спокойствия. И напрасно многоопытный К.В. Нессельроде полагал, что «русофобия пройдет, как прошли другие безумства нашего века»[23]. На дворе уже ХХI столетие, а слово «русофобия» никуда не ушло ни из политического лексикона, ни из западного общественного мнения, ни из политической практики.

Наталия Таньшина

доктор исторических наук,

профессор кафедры Всеобщей истории

Института Общественных наук

Российской академии народного хозяйства

и государственной службы при Президенте РФ,

профессор кафедры новой и новейшей истории

Московского педагогического государственного университета

 

[1]      Corbet Ch. A l’ère des nationalismes. L’opinion française face à l’inconnue russe (1799-1894). P., 1967. P. 11.

[2]      Черкасов П.П. Сплетение судеб: год Франции в России // Экономические стратегии. 2010. № 10. С. 7-9.

[3]      Рэй М.-П. Александр I. М., 2013. С. 300-301.

[4]      О полемике, развернувшейся после публикации работы Кюстина и об ответных действиях российских властей см. также: Мильчина В. А. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004; Ее же «Французы полезные и вредные»: надзор за иностранцами в России при Николае I. М., 2017.

[5]      Corbet Ch. Op. cit. P. 8.

[6]      Россияне, посещавшие Париж, обращали на это внимание. См. об этом: Таньшина Н.П. Три взгляда на Францию 1838-1839 гг.: П.А. Вяземский, В.М. Строев, М.П. Погодин // Локус. 2017. № 1. С. 72-85.

[7]      Строев В.М. Париж в 1838 и 1839 годах. Ч. 2. СПб., 1841. С. 90-91.

[8]      Погодин М.П. Год в чужих краях (1839). Дорожный дневник. Ч. 1—2, М., 1844. С. 206.

[9]      Дурылин С. Александр Дюма-отец и Россия // Литературное наследство. 1937. Т. 31/32. С. 518.

[10]     Впервые об этом подробно писал французский исследователь Мишель Кадо: Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française. 1839-1856. Paris, 1967.

[11]     О работе Третьего отделения см.: Лемке М.К. Николаевские жандармы и литература 1826-1855. 2-е изд. СПб., 1909; Абакумов О.Ю. «… чтоб нравственная зараза не проникла в наши пределы». Из истории борьбы III Отделения с европейским влиянием в России (1830-е — начало 1860-х гг.). Саратов, 2008.

[12]     См. Осповат А.Л. Тютчев и заграничная служба III Отделения // Тыняновский сборник. Пятые Тыняновские чтения. Рига; Москва, 1994. С. 124-133.

[13]     Мильчина В. А. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. С. 259.

[14]     Мазон А. Князь Элим // Литературное наследство. 1937, т. 31/32. С. 377.

[15]     Там же.

[16]     О Я.Н. Толстом см.: Черкасов П.П. Русский агент во Франции. Яков Николаевич Толстой (1791—1867 гг.). М., 2008.

[17]     Французский текст статьи Вяземского содержится в книге М. Кадо «Россия в интеллектуальной жизни Франции. 1839-1856» и используется в авторском переводе по этому изданию. Первый перевод на русский язык был сделал Г.А. Невелевым: Невелев Г.А. А. де Кюстин и П.А. Вяземский // Теоретическая культурология и проблемы отечественной культуры. Брянск, 1992. С. 66-93.

[18]     Vyazemsky P.A. Encore quelques mots sur l’ouvrage de M. de Custine: La Russie en 1839, à propos de l’article du Journal des Débats, du 4 janvier 1844 // Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française. 1839-1856. Paris, 1967. Р. 267.

[19]     Ibid. Р. 274.

[20]     Мильчина В., Осповат А. Комментарий к книге Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». СПб., 2008. С. 723.

[21]     Vyazemsky P.A. Op. cit. Р. 277.

[22]     Неменский О.Б. Идеологическая русофобия. [Электронный ресурс] // http://www.cis-emo.net/ru/news/nemenskiy-ideologicheskaya-rusofobiya. (Дата обращения 14.12.2017).

[23]      Мильчина В. А. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. С. 259.

Оставить комментарий